Поздравление мамы на присяге сына


Поздравление мамы на присяге сына

Поздравление мамы на присяге сына

Поздравление мамы на присяге сына



[]   [] [] [] [] [] []
  • Аннотация:
    В этом разделе все рассказы, вошедшие в сборник "Непридуманный Афган", сведены в общий текст. Они описывают мой путь в Афганистан и службу там с августа 1984 по август 1986. В следующем разделе все рассказы сборника выложены отдельными текстами в хронологическом порядке. Кому как удобнее читать.

   НЕПРИДУМАННЫЙ АФГАН    Непридуманные истории из жизни бойца десантно-штурмовой бригады    ОТАВТОРА    Я ВЕРНУЛСЯ С ВОЙНЫ    -- Что это за страна? -- воскликнул тогда удивленный Главный    Буржуин. -- Что же это такая за непонятная страна, в которой    даже такие малыши знают Военную Тайну и так крепко держат свое твердое слово....    И в страхе бежал разбитый Главный Буржуин, громко проклиная эту страну с ее удивительным народом, с ее непобедимой армией ис ее неразгаданной Военной Тайной.    А. Гайдар. "Мальчиш-Кибальчиш"    "Главный буржуин" ещё многого не знал, а то восклицал бы куда громче и с куда большим удивлением и про "эту страну", и про "мальчишей".    Он представить себе не мог, что может творить и творит эта удивительная страна со своими верными "мальчишами". И уж совсем не понять ему того, что даже несмотря на это, остаются эти "мальчиши" такими же преданными и верными, готовым для нее на все...    "Мальчиш", воспитанный в этой стране с ее системой во всей "красе" и "величии", я с детства спал и видел как бы это мне так подвернулась возможность проявить свой "мальчишизм" на благо страны любимой...    Так что я не только не боялся, но хотел в армию. Более того, я не просто хотел в армию, а мечтал о тех войсках, где уж точно всегда "есть место подвигу" - о ВДВ. А узнав, что есть возможность попасть на войну, я места себе не находил от мысли, что могу туда НЕ попасть...    Именно в силу своей готовности и желания служить я оказался менее готов к той части "тягот и лишений воинской службы", которые были проявлением этой необъяснимой, тёмной, запредельной, алогичной и нерациональной, в плохом смысле парадоксальной стороны нашей любимой Родины.    И армии, как неотъемлемой её части. И, если ко всем этим "прелестям" в армии как таковой я был ещё хоть как-то готов, то просто трагически не готов оказался к тому, что всё это будет присутствовать и на войне. И не просто присутствовать, а расцветать буйным цветом. Будучи особо заметным на фоне не придуманного пропагандистами и режиссёрами, а вполне реального величия духа, армейской, мужской дружбы, боевого братства ...    Наверное, именно в силу этой своей "неготовности", попав в Афган, на войну, я с самого начала задавался множеством вопросов. И мучился, не находя на них ответов. Точнее, с самого начала-то я просто мучился, даже не понимая толком отчего- сформулировать это я был тогда не в состоянии.    Так что ВОПРОСЫ я сформулировал только теперь. Тогда они ни разу не были мною ни произнесены, ни даже подуманы. Так что все эти "почему" и "как же так" - это произнесенные мною сегодня вопросы себя тогдашнего. Они сидели во мне все эти годы. Я должен был ответить на них тому наивному 18-летнему мальчику, но - наверное, ещё лет 20 после той моей войны - был к этому не готов. Потому что даже сейчас многие из этих вопросов и ответы на них произносить больно и обидно...    Больно и обидно, прежде всего, потому, что, по большому счёту, мало что изменилось с тех пор. Любимая Родина неизменно, не смотря ни на что, рождает и рождает, воспитывает и воспитывает преданных и верных "мальчишей". И с неизменным постоянством продолжает их ломать, корёжить, подставлять, бросать и забывать.... А они - поколение за поколением - по-прежнему продолжают любить её, бесстрашно бросаются за неё в бой и, не задумываясь, отдают за неё жизнь. Будто бы и не знают и не видят, как получилось с другими "мальчишами", до них...    Не прошло и 10 лет после нашего Афгана, как очередная порция "мальчтишей" оказалась в Чечне... Уж, казалось бы, ладно мы-дети конца 70-х-начала 80-х, выросшие за железным занавесом и на игле гениальной советской пропаганды.. Но уж у парней, взрослевших в конце 80-х-начале 90-х какие могли остаться иллюзии? Их-то что сделало "мальчишами"?    И уж в мясорубку-то их кидали почище нашего, и предавали-подставляли как нам и не снилось... Ан нет-всё то же самое. "Когда страна прикажет быть героем...."    И ведь мало того - спустя ещё пять лет уже новые "мальчиши", уже знавшие ВСЁ без прикрас о судьбе "первых" чеченцев, всё также взмахнули сабельками и рванули на очередных "злобных буржуинов", на которых указала "любимая Родина".....    Может именно поэтому, и правда, победить нас никому не дано? Может именно ЭТО и делает нашу страну такой? Может, поэтому ничего и никогда здесь не изменится? А может и не надо? А если надо, то как?    Собственно, моя книга во многом и появилась как попытка (порой мучительная) понять, что это было и почему ТАК бывает... Именно поэтому, формулируя в этой книге вопросы от лица себя тогдашнего, описывая свою жизнь, переживания, иллюзии и расставания с ними, я, как мне кажется, пытаюсь понять мою страну и эту часть её социальной культуры и её менталитета.    Поэтому эти рассказы не про войну как таковую. Они, скорее, про то, что происходило в душе и в мозгах 18-летнего мальчика, романтика, оказавшегося на войне. Как война, на которую он мечтал попасть, оказалась совсем не тем, о чём он мечтал....    Уже сотни и сотни лет одно и то же происходит с мальчиками, мечтающими о войнах, высоких подвигах и светлых идеалах Но ведь правда и то, что все эти сотни лет, попадая на войну и расставаясь со своими иллюзиями, эти мальчики понимают что-то новое и про жизнь и про свое место в ней. Что-то такое, чего они, пожалуй, не узнали и не поняли бы, проживи свою жизнь по-другому...    Тем, кто любит "про войнушку", не стоит, наверное, читать эти рассказы. Она там, конечно, есть, но без описаний батальных сцен, взрывов, летящих пуль, обстрелов, рукопашных. Я бы никогда не стал писать книгу о войне только ради этого. Я преклоняюсь перед теми, кто может "вкусно" описывать войну, особенно ТАКУЮ войну. Мне не по силам даже найти слова для описания звука, что издаёт пуля, врезаясь в песок или камень около твоей головы. Я не забуду этот звук никогда, но максимум, на что способен, - попытаться передать свои ощущения в этот момент и после... а что ещё я знаю наверняка кроме этого? Кто и зачем выпустил эту пулю? Много ли я понимаю о том, зачем и почему в это время и в этом месте оказались я и тот, кто в меня стрелял? Ничего...    У каждого война своя. Один и тот же бой абсолютно по-разному воспринимается молодым "шнуром", спрятавшим голову за камень и "поливающим" в белый свет, как в копеечку, выставив наружу только автомат, и опытным "дембелем", деловито "выцепляющим" среди дувалов башки бородатых мужиков в чалмах.    Совершенно по-разному видят его юный 22-летним "летюха"-взводный, пробывший на войне меньше, чем его подчинённые и "зрелый" 25-летний "старлей"-ротный, который уже знает, что такое писать похоронки матерям....    Совершенно по-разному вспомнят одну и ту же операцию комбат, до хрипоты сорвавший на жаре голос, командуя своими вымотанными от ночного марша по горам ротами, прилипшими под огнём духов к каменистым склонам и холёный генерал, размашисто рисующий на карте стрелки в тени маскировочной сетки, попивая ледяной лимонад...    Для меня Война - это то, что происходит в наших мозгах и душах. Именно про эту "свою" войну я и написал. И все "внешние" события происходят в моих описаниях лишь постольку, поскольку они стали частью моего внутреннего мира, повлияли на меня сегодняшнего, задающего вопросы и ищущего на них ответы. Именно поэтому я не придерживался какой-то особой "сюжетной линии", в некоторых рассказах "возвращаясь" к себе сегодняшнему. Хотя хронология событий в книге все же соблюдена.    Для меня главное - война внутри. Война как сотни тысяч, миллионы отдельных маленьких войн, идущих в душах и головах каждого воюющего, будь он самым отчаянным и безбашенным "рубакой" или тихим и незаметным "середняком". И при этом, по "большому", жизненному счёту не так уж важно кто как именно воевал: будучи прекрасным воином, можно в итоге проиграть "свою" войну. Ту самую, которая "внутри" тебя...    А еще одна задача, может быть самая непростая - вернуться с войны....       Афганистан как предчувствие.       (апрель 1984 Москва)       -Ну-ну, попутного ветра, Лопух. Стране нужны герои!             Капа, мой одноклассник, иронично глядит на меня из-под копны волос цвета спелой пшеницы. Лопух - это я, такое прозвище у меня среди одноклассников. Как оно возникло объяснять долго, да и бессмысленно/ Ведь Лопухом мне осталось быть всего два дня. Сегодня суббота, 21 апреля. А в понедельник мне в армию.       Я ухожу первым из класса.       Капа - вторым. У него уже на руках повестка на 30-е. Поэтому разговор, естественно, про армию и про то, куда "пошлют".       Я мечтаю, чтобы послали в ВДВ и в Афганистан. А Капа, как обычно, прикалывается над моим "беспросветным романтизмом".            -- Лопух, уже дети должны в яйцах пищать, а у тебя всё "Пионерская зорька" в жопе играет! На хрен тебе это всё нужно!?             Подобные "диалоги" в последнее время возникают у меня со многими ровесниками. Да и вообще с окружающими" нормальными людьми"       Точно также они недоумевали в феврале.       От военкомата меня отправили на 10 дней на прыжки с парашютом. Прыгнув три раза на аэродроме ДОСААФ в Волосово, я вернулся вне себя от счастья, считая, что это уже вполне гарантирует мне попадание в ВДВ.            -- На хрен тебе ВДВ? Ты и так ёбнутый на всю голову со своим Афганом! Мать бы пожалел....       Кто-то говорит это открыто. Та же Женька, которую я считаю своей девушкой, в отличие от неё самой. Для неё я просто друг. С которым,, так вышло, она живёт, конечно, в одной комнате со всеми вытекающими, но это ещё ничего не значит. Во всяком случае , не для неё.    Кто-то выражается не так прямо, но и не спешит разделить мой восторг и моё рвение. Подозреваю, что до поры многие воспринимали это как некую мальчишескую браваду.           Про Афган мы все знали немного. Но достаточно, чтобы понимать- "интернациональный долг" заключается совсем не в строительстве школ и посадке деревьев, как пишут газеты в нечастых статьях про Афганистан.    И совсем не с радостными благодарными школьниками и крестьянами приходится там иметь дело нашим солдатам, которых мы видим в ещё более редких репортажах по телевизору.             Но теперь Капа понимает, что дело не в браваде.       Завтра мои "проводы". И я с большой вероятностью попаду-таки в "десантуру".       А вот с ДРА у меня "проблема". Собственно о ней мы и говорим.       Проблема в том, что отца у меня нет и у матери я один. И поэтому я переживаю, что на войну меня могут не взять. И поэтому же Капа недоумевает, почему я так туда рвусь...             Не знаю, как ему объяснить - я почему-то просто уверен, что это - моё.       Предчувствие, предчувствие...             Дед             Когда Афганистан появился в моей жизни, знаю с точностью до дня.       То есть до этого тоже знал, что есть такая страна, но частью МОЕЙ жизни он стал только в этот день, хотя тогда я ещё не мог этого понять.             Вечером 5 декабря 1979 года мой дед как обычно крутил ручку настройки своего транзистора ВЭФ-202.       Как обычно сражался с "глушилками", забивавшими "вражьи голоса".       И вот в какой-то момент он их обхитрил. И сквозь завывание и хрип стал слышен говоривший с лёгким акцентом голос.       Дед в совершенстве владел немецким, неплохо понимал по-английски.       Это позволяло ему слушать "вражьи голоса" на их родных языках.       Но иногда, то ли для сравнения, то ли из азарта, он слушал их, точнее пытался слушать, по-русски. Получалось не всегда. "Глушилки" своё дело знали...       Правда, в этих случаях он всё равно всегда выгонял меня из комнаты. В конце 70-х это вряд ли могло чем-то серьёзным угрожать и мне и ему. Но инстинкты того поколения вырабатывались в конце 30-х...    Когда за такое "любопытство" можно было уехать очень далеко и надолго. И без гарантии вернуться.    Так что даже теперь, в "эпоху расцвета социалистической демократии", дед страховался и берёг меня.             А я обижался. Мне было почти 14. Моей любимой книгой была пятитомная "История дипломатии". Я читал "международные" полосы газет и регулярно смотрел "Международную панораму". Был политинформатором класса.       В отличие от своих одноклассников, которым мало что говорила даже фамилия Сталин, два-три раза упоминавшаяся в наших учебниках истории, я знал кто такие Троцкий, Бухарин и Берия.       Знал от деда.       В 20-х он окончил факультет Международных отношений МГУ и успел даже поработать с Чичериным. В МИДе работал до 1937-го...    Работал "на западе", в Германии, в Италии...Потом на много лет стал "невыездным", а после войны и подавно "уехал" на много лет далеко на восток. И совсем не дипломатом. Лесорубом....             Дед воспитал меня вместо отца. Интерес к политике я перенял от него.    Тем обиднее было, когда он не давал мне слушать "голоса".             Но в этот день всё "совпало" - дед слушал их по-русски, глушилки "не доглядели", я оказался рядом, а он меня не прогнал.       И я услышал, как слишком старательно выговаривающий русские слова голос поведал об имеющихся веских основаниях ожидать в ближайшем будущем вторжения советских войск в Афганистан.       Слова "вторжение" и "советские войска" рядом воспринимались как-то странно. Ведь мы никогда никуда не вторгались - всегда всех только освобождали и защищали. А вторгались империалисты и их пособники. Чтобы порабощать и угнетать.             Я смотрел на деда с удивлением и недоумением.       Но он словно не замечал меня. А, может быть, правда- не замечал...             Дед грустно и задумчиво покачал головой и долго ещё сидел потом молча, обхватив её руками. Он часто так сидел...       Дед вообще был немногословен и задумчив - четыре года войны и потом семь лет лагерей по 58-й статье не располагали, видимо, к разговорчивости.       Я тогда этого не понимал, но инстинктивно в такие моменты к нему не лез.             На мой безмолвный вопрос он в тот день так ничего и не ответил.       Он вообще на него мне так никогда ничего и не ответил.       Потому что через два дня, 8 декабря, дед умер...             Я так и не узнал, что думал главный тогда в моей жизни человек про Афганистан и наше туда возможное вхождение.       Так и не понял, почему он так грустно качал головой...       Ведь не мог же он тогда знать, что...       Или мог?       Не знаю...    Может, встретимся когда-то- расспрошу, о чём он думал 5 декабря 79-го.       Но именно в тот день Афганистан вошёл в мою жизнь. Как оказалось - навсегда.       Я впервые прикоснулся к тому, что станет главным "пунктом" моей биографии, во многом "сделает", сформирует меня сегодняшнего. И почти одновременно из моей жизни ушёл дед, который "делал" меня первые 13 лет.       Наверное, вдвоём им не было места в моей судьбе. Проживи дед ещё года три, и я вряд ли рвался бы в Афган. Я бы о другом мечтал, другим восторгался, по-другому учился...             Но видно мне именно это было "написано".       И потому-то, наверное, одновременно с появлением "афганской темы" закончилось и моё воспитание дома. Мама много работала, чтобы прокормить нас двоих, да и сам я скоро начал потихоньку зарабатывать и уже не особо к ней прислушивался. Любил, уважал, но делал больше по-своему.       То, чем 13 лет занимался дед, продолжили школа, улица, работа.       И "советская пропаганда".       Точнее то, что сейчас принято так называть, часто с негативным оттенком.       Хотя теперь-то я понимаю, что многим из нас удалось пройти то, что нам выпало, именно благодаря стержню, который дала эта самая "пропаганда".             Мы искренне гордились своей Родиной, искренне считали, что СССР - самая лучшая страна в мире. Искренне любили её и сочувствовали тем, кого угораздило родиться в какой-нибудь Америке.       У нас было много чем гордиться.       И среди этого многого непостижимой громадой возвышалась ПОБЕДА.       Воевавшие были ещё нестарыми людьми. Их было много и от этого ощущение, что это победили ВСЕ МЫ, было вполне реальным.       А фильмы про войну рождали эффект соучастия и присутствия.       Я любил их и смотрел все помногу раз.             Дед ещё был жив, когда вышел совместный советско-американский 20 серийный документальный фильм "Великая Отечественная". В американском варианте- "Неизвестная война".       Каждую неделю мы с дедом шли в "Октябрь" смотреть очередные две серии.             Плохо помню содержание отдельных серий, но навсегда запомнил, как смотрел эту чёрно-белую хронику дед. Я никак не мог понять, почему иногда у него начинали дрожать губы и подбородок, а по морщинистой щеке сбегала слезинка.             Почему он плачет? Ведь мы же победили! Мы же выиграли войну!             Я не спрашивал - понимал, что должна быть серьёзная причина, чтобы заплакал этот обычно невозмутимый, много повидавший человек.       Он не много успел рассказать мне про войну - я был слишком мал.       Но благодаря ему война стала для меня гораздо большим, чем просто история. Это было что-то личное, но я не знал что.       А потом понял.             Как-то в очередной раз смотрел "Белорусский вокзал", где в финале идут кадры хроники - на Белорусском вокзале встречают фронтовиков. Я всегда любил этот момент: благодаря песне Нины Ургант, с экрана передавалось это невероятное ликование победителей.       "Одна на всех, мы за ценой не постоим...."          И вдруг я поймал себя на мысли, что ЗАВИДУЮ им. Этим усатым дядькам, которые подбрасывают в воздух детей и смачно целуют подбегающих женщин.       Завидую тому, что мне НИКОГДА не суждено вот так возвратиться с войны.       Никогда не пережить самому ЭТО ликование...       Может быть, ещё и поэтому так запомнилась мне услышанная в начале декабря 79-го фраза про возможный ввод советских войск в Афганистан.       От неё веяло войной.       Войной, на которую я "успевал".             Минжин             Впрочем, поначалу я воспринял непонятную реакцию деда скорее как сомнение, что то, о чём сказали "голоса", вообще возможно.       В конце декабря, числа 28-го, наверное, мы с друзьями были в гостях у одноклассницы, дочки монгольского дипломата.       Посольство Монголии было недалеко от нашей школы и дети многих дипломатов учились в ней. Хотя школа была даже не "спец", а вполне обычная, "рабоче-крестьянская", как мы шутили.             Звали девочку Минжин и был я в неё по-мальчишески влюблён.       А как обратить на себя её внимание не знал.       И вот мы что-то там веселимся, "Boney М" какой-то играет, танцы-шманцы...И вдруг входит Минжин и говорит, что в Афганистан вошли советские войска.       Так и сказала "вошли"...       Все слегка остолбенели от такой новости. И тут я решил, что мой час настал и очень "авторитетно" заявил, что это всё фигня и что об этом я ещё раньше слышал по "западному радио". И что это, мол, они всё нагнетают, гады.       Однако, ожидаемого эффекта моё выступление не произвело, поскольку Минжин спокойно возразила, что узнала об этом не из "голосов", а от папы.             Авторитет папы-дипломата явно перевешивал мой авторитет политинформатора класса. И мне ничего не оставалось, кроме как пробурчать что-то вроде "всё равно, фигня это всё"...             Но когда после зимних каникул мы вышли учиться, темой первой же моей политинформации уже был как раз "ввод Ограниченного Контингента Советских войск в Афганистан для оказания братской помощи дружественному афганскому народу в отражении возможной империалистической агрессии".             "Моя война" становилась всё более реальной...       В течение следующих двух лет вести из Афганистана приходили редко и всё больше в виде статей про то, как воины-интернационалисты строят школы. К статьям прилагались фотографии наших радостных солдат и не менее радостных афганцев и при виде этих взаимных улыбок в реальность "империалистической агрессии" как-то не верилось.       Тем не менее, войска из Афганистана почему-то не уходили.    И чем больше они строили в Афганистане школ и сажали деревьев, тем меньше верилось, что занимаются они именно этим. Кого как, а меня эти сомнения только радовали...             После смерти деда "голоса" я не слушал.       Сначала как-то не решался притронуться к его транзистору. Потом никак не мог справиться с настройкой, а вскоре старый ВЭФ совсем умолк. Так умирает старый верный пёс вслед за хозяином.       Источников "альтернативной" информации у меня не стало, а покупать новый приёмник было не на что. Да и магнитофон стал для меня куда более насущной "мечтой".       Так что происходящее в Афганистане на самом деле оставалось непонятным.       Но поползшие со временем разговоры про "цинковые гробы из Афгана" эту "непонятку" раскрывали вполне определённым образом.          В январе 82-го я отмечал 16-летие. В гости пришла Минжин, которая к тому времени уже училась в "спец" школе. Так что виделись мы редко, но отношения тёплые сохранили. Хотя и чисто дружеские по-прежнему.    И вот, по-дружески подтрунивая надо мной, она вспомнила, как два года назад мы поспорили из-за Афганистана:         -- А теперь там уже два года идёт настоящая война.       Так и сказала-"война".          Может быть, что-то стёрлось из памяти, но я не помню, чтобы до этого кто-то произносил вслух это слово, говоря про Афганистан.             Война.             Многие догадывались, что там происходит, и откуда берутся цинковые гробы. Но для нас, родившихся и выросших в СССР, со словом ВОЙНА были связаны слишком определённые ассоциации.    Во всяком случае, когда речь шла о нашей стране.       А Минжин родилась в Монголии, где не было Великой Отечественной. А лет до 9 росла в Нью-Йорке, где знали только про Вторую Мировую. Которую, при этом ещё они, американцы, в основном и выиграли.             И теперь, живя в Москве, она со всей непосредственностью назвала вещи своими именами. Более того, видимо "своими именами" у них дома называли многое. Иначе чем ещё объяснить следующее выданное ею "откровение":          -- Эти дураки непонятно зачем посылают на смерть молодых солдат.             Под "этими дураками", видимо, подразумевалось наше руководство. Но даже не эти слова поразили нас с ребятами больше всего. Хотя и очень уж непривычно звучали они, сказанные вслух.       Почему-то произнесённые тоненьким, нежным голоском Минжин слова про два года войны, на которой убивают НАШИХ молодых солдат, произвели на меня куда большее впечатление, чем все "шёпоты" про "цинки" до того.             Пожалуй, именно в тот день идущая в Афганистане война и предстоящая мне служба в армии плотно совместились в моей голове.             До армии оставалось два с небольшим года. Я не питал иллюзий по поводу поступления в те институты, которые были мне интересны.- ИСАА МГУ, МГИМО.    Туда нужно было сдавать английский, который я знал вполне прилично для общеобразовательной школы, но совершенно недостаточно для "серьёзного" ВУЗа.       Денег на репетитора не было. Как не было и блата, без которого тоже вряд ли было реально поступить туда, куда мне было интересно. А поступать туда, куда было не интересно, как-то не хотелось. Да и не было это особо в духе того времени. Во всяком случае, как я его понимал.       Как не было в духе времени рассматривать призыв армию, как конец света.             Вопроса, в каких войсках служить, у меня не возникало уже очень давно.          Мне было 7 лет, когда перед ноябрьскими праздниками у нас в доме появился первый телевизор. Маленький, чёрно-белый, но всё равно - чудо.       И среди первого, что я увидел, благодаря этому чуду, был парад на Красной площади.       Министр обороны, объезжал коробки парадных расчётов разных родов войск. На его приветствие они отвечали дружным "Ура-а-а!"    И вот министр остановился перед строем парней в тельниках и беретах.            -- Вот они, красавцы! - сказала бабушка.            -- Здравствуйте, товарищи десантники! - гулко разнеслось в морозном воздухе приветствие Министра обороны.    Так я узнал, как называются "красавцы".       Ура-а-!- разнеслось над Красной площадью их ответное приветствие. Безусловно, самое дружное и бодрое.             Я почти не помню бабушку - больше по ощущениям, чем по каким-то фразам. Но эти её слова про "красавцев" врезались в память навсегда.    Вот так, наверное, и складывается часто судьба. Наша и наших близких. Из таких вот сказанных невзначай слов.             Потом уже я узнаю, что береты у "красавцев" голубые, как и полоски на тельниках.       Потом, когда став чуть старше, буду выбегать сразу после трансляции парада на Садовое кольцо, где шла выходящая из города техника. И с нетерпением ждать проезда кургузеньких БМДшек с гордо сидящими в них парнями в странных шлемах и с автоматами без прикладов.       Но начало всему этому положит одна бабушкина фраза в ноябре 1973 года.       И именно эта фраза задолго до армии определит, где я хочу служить.             Ну а к январю 1982-го уже выучен наизусть фильм "В зоне особого внимания". Уже не раз и не два отсмотрен "Ответный ход".       Вопрос о том, какие войска лучшие - не стоит. Вопрос только как попасть туда...          Но только фраза, сказанная Минжин, связала в моём сознании мечты о ВДВ и осознание того, что это ещё и самый верный путь на войну.       Именно с этого времени все мысли о будущей службе в армии стали мыслями про ВДВ и Афганистан.       Кто-то скажет: "Романтичный идиот!".       Не стану ни возражать, ни спорить.    Отголоски пионерского бабушкиного детства и комсомольской юности деда?    Наверное.       Но про себя я знаю одно: в МОЁМ случае, именно ЭТОТ "романтизм" и именно ТАКОЕ наследие, помогли мне ВЫЖИТЬ и УСТОЯТЬ в той реальности, до которой в январе 82-го оставалось два с небольшим года.             Да и вообще, сколько бы мы не стебались порой над "пионерской зорькой", которую впихивали в наши головы в советское время, лично я уверен, что во многом благодаря ТОМУ воспитанию и в Афгане большинство не скуксились. И даже на Чечню ещё хватило "запала" - это ведь генералы некоторые там обосрались, а солдатики да летюхи со старлеями сдюжили.       Потому как успели ещё пожить в то время, когда "Офицеры" и "В зоне особого внимания..." были культовыми фильмами, а слово "армия" не было страшилкой для малышей.       Ладно, завязываю с пафосом. Тем более, может я и не прав.       Продолжу о том, что знаю.             Доктор             Быстро пролетел девятый класс, вот уже и десятый скоро закончу.       Я ещё школьник, но 1983 год многое предрешит и в моей армейской судьбе.       Армия уже "присматривалась" к нам, призывникам весны 1984 года.             Весной 83-го, перед очередной медкомиссией в военкомате, объявили: признанные 100%-годными получат шанс выбирать войска, где служить.       То есть выбрать "элитные" ВДВ, морскую пехоту, пограничные или флот.       Проблем со здоровьем у меня не было, но проблема со 100% прохождением комиссии была.       Одна. Но, учитывая мои мечты о ВДВ, довольно серьёзная.             Дело в том, что одним из этапов медкомиссии была проверка вестибулярного аппарата. Тебя усаживали на круглый вращающийся стульчик с высоким шестом за спинкой. Нужно было закрыть глаза, держаться руками за подлокотники и тебя начинали быстро крутить вокруг своей оси, вращая стульчик этим самым шестом.       Потом по команде нужно открыть глаза... и земля уезжает..., а ты пытаешься не скатиться с неё, удержаться на плоскости... голова при этом клонится резко в сторону, противоположную "убеганию" земли.       И вот по тому, насколько твоя голова "уезжала", судили о состоянии твоего "вестибулярного аппарата". А это, понятное дело, один из параметров готовности к прыжкам с парашютом.             Так вот- моя проблема состояла в том, что всякие качели-карусели я ненавидел с детства. Особенно карусели - мне сразу "плохело", кружилась голова, подташнивало и всякое такое.       Но избегать такого рода развлечений проблема небольшая - я и избегал. Иногда приходилось, конечно, терпеть, когда уж совсем нельзя было "отмазаться", чтобы в грязь лицом перед ровесниками не упасть.             Но тут-то не отмажешься. А на кону исполнение мечты.             Короче, проблема серьёзная. И подошёл я к её решению серьёзно.       Зная дату "решающей" медкомиссии, я тренировался по собственной "методе". Заключалась она в том, что я учился фиксировать положение головы относительно плеч, стараясь абстрагироваться при этом от окружающего мира.       С помощью этой уловки я рассчитывал ввести врачей в заблуждение.             И вот настал решающий день.       В очередной раз мы, несколько десятков 17-летних пацанов, пробежались в трусах по кабинетам.       В очередной раз развлекли друг друга многократно слышанными уже байками про молодую врачиху из военкомата.    Она, не глядя на призывника, спустившего по её команде трусы, говорит, привычным движением ощупав его мошонку: "Давайте сюда!". И протягивает руку...       А он, не поняв, что ей нужна его медкарта, кладёт ей в руку... ну, в общем то, что как раз над мошонкой...          Не знаю, как и когда родились эти байки. Может, и повезло кому-то...       В нашем же военкомате были исключительно старые, очкастые тётки.       Правда, одно сходство с байкой было - на нас они вообще не смотрели.       Напишет что-то в карту, шлёпнет печать и: "Следующий!". Конвейер...       Вот бы и везде так - но нет, в "том самом" кабинете врач как раз был до отвращения внимательным и разговорчивым:      -- Ну, юноша, присаживайтесь. Как самочувствие?      -- Нормальное.      -- Как качку переносите? На самолёте летали? Не тошнило?      -- Нет, все нормально.             Это чистая правда. Другое дело, что летал я всего раз в жизни с мамой в Кишинёв. Но ведь не укачало же. И не тошнило. И вообще понравилось...       А про качели-карусели скромно умолчим...    Тем более, что и не спрашивает никто.       Он, очень по- деловому и привычно, пристёгивает мои руки к подлокотникам кресла.            -- Сейчас мы вас покрутим. Голову нужно опустить, прижать подбородок к груди, глаза закрыть. По моей команде голову поднимаем, глаза открываем... Это проверка вашего вестибулярного аппарата.      -- Я знаю. Я в ВДВ хочу служить, так что в курсе...      -- Ну, сейчас увидим какой вы десантник.             Так, сосредоточились. Забыли свои ощущения от каруселей. Не волнуемся. Делов-то - несколько секунд...       Началось...       Я состою только из плеч и головы...    Голова перпендикулярно плечам...       Как же я всё это ненавижу. Как же противно сжимается где-то в животе и подкатывает к горлу. Так, спокойно, заканчивают крутить...            -- Поднимаем голову! Открываем глаза!             Ох, куда же поехала земля!!!       Стоп - плечи, голова, перпендикуляр, смотрим "в никуда".             Его голос сквозь вату в ушах звучит удивлённо:      -- Молодой человек! Вы меня слышите? Вы что так напряглись? Всё нормально?      -- Да...             Это мой голос, что ли, такой напряжённый?
Вроде бы у меня получилось. Или нет?            -- Молодой человек, не надо так напрягать шею. Нам нужна ваша естественная реакция. Давайте ещё раз.             Что?!!! Ещё раз? Блин, какой ещё раз? Я усидел - всё!       Хотя стоп - он же меня не поднял "пройтись".    Смог бы я? По-моему, нет.             На вторую попытку меня "не хватило". Как не напрягал я шею и затылок - голова предательски "уехала" в сторону... "Пройтись" он даже не просит.             Всё, провал... Блин, ну что ж так не везёт, а? И что теперь?...       Он уже сел за стол, положил перед собой мою карту....            -- Поднимайтесь, подойдите к столу.             Мне кажется, что в его голосе какая-то даже ирония.            -- Вы сказали, что хотите в ВДВ. А уверены, что сможете?             Что? Я? Уверен? Да я не то что уверен, я железно уверен!            -- Да, хочу! И уверен, что смогу.             Он на секунду задумался. О чём он там думал?       Не знаю и никогда не узнаю. Ни фамилии его не знаю, ни лица не помню...       Но только уверен - ангелы моей судьбы, те, которые знают, что написано у каждого из нас в книге жизни, успели что-то нашептать ему в уши...            -- Ну, смотрите... Следующий!             И он отдал мне в руки карту, где в очередной графе было написано такое простое и такое важное для меня сейчас слово.       "Годен".       Годен! Я годен к ВДВ!!!             В этом коротеньком слове уже были заложены и прыжки с парашютом в ДОСААФ и Фергана и 56 Десантно-Штурмовая бригада в Гардезе.       Этот неизвестный доктор вполне мог поставить крест на всём этом.       Мог изменить всю мою дальнейшую жизнь...       Но не сделал этого.    Спасибо, доктор!             Военком             Я "годен". Сделан ещё один маленький шажок в сторону Афганистана.       Но сейчас для меня важно другое: после медкомиссии часть из нас собирают в каком-то коридоре перед массивной, обитой дермантином, дверью.       Видно, как раз тех самых, "стопроцентных"...       Табличка на двери гласит: "Военный комиссар Киевского РВК г. Москвы".       Теперь решать мою судьбу настала очередь полковника Мальцева.       Ну, не подведи, товарищ полковник!             По одному вызывают за дверь.       Кто-то выходит довольный, кто-то безразличный, кто-то грустный.             - Морфлот, блин... Три года, твою мать! А хотел в ВДВ...             Да, хреново дело - оказывается, радовался я рано.            -- Шейнин!             Вот ведь ждал, когда вызовут, а всё равно вздрогнул...       Ну, поехали!       Подобное чувство я испытаю через год, вздрогнув от резкой сирены, когда выпускающий откроет дверь Ан-2. А после следующей сирены по его команде нужно будет сделать несколько шагов к двери самолёта...    А потом шагнуть из него в пустоту...             Но пока что моя главная задача попасть в этот самолёт.       Вхожу.    Большой "начальственный" стол. За ним крупный полковник и какие-то двое гражданских. Останавливаюсь метрах в полутора от стола.    Приглядываюсь, изучаю обстановку.       На столе стопка папочек. Личные дела?       Полковник берёт одну сверху, читает.    Интересно, что там уже про меня написано?            -- Вы признаны стопроцентно годным к службе. Где хотите служить?      -- ВДВ.             Не отвечаю - выдыхаю эти три буквы. Сколько я ждал этого вопроса!            -- Как отнесётесь к направлению вас в школу сержантов?      -- ВДВ?             Блин, вот меня переклинило. Тоже мне, фанат...       Он улыбается краешком рта...            -- Да. Сержантская школа воздушно-десантных войск.      -- Я готов.      -- Хорошо, идите. Через какое-то время вызовем вас на прыжки.             Он что-то написал карандашом на "моей" папке и отложил в сторону.       Ликование, с коим я вышел от военкома, светилось, видимо, на моём лице.            -- Чего довольный такой?      -- ВДВ, сержантская школа!             Наверное, скажи военком, что идти в армию нужно завтра - не задумался бы ни на секунду. Но пока он сказал только про прыжки, что ж, тоже клёво...       Впрочем, встретиться с военкомом снова мне пришлось ещё до прыжков.             Не знаю, какие отметки он сделал на моём личном деле, но похоже мой "фанатизм" от него не укрылся. Во всяком случае, через месяц меня опять вызвали в военкомат. Я не сильно удивился, помня разговор про прыжки.       Но оказалось, что дело пока не в них.            -- Вы изъявили желание служить в ВДВ. Вас решено отправить в сержантскую школу. А не хотите поступить в военное училище? Стать офицером ВДВ?             Признаюсь, вопрос застал меня врасплох. Военных в нашем роду не было. Во всяком случае, среди тех, кто не был для меня мифическим персонажем.       И сам я как-то о карьере военного и поступлении в училище не задумывался.       Учёба автоматически была связана для меня со временем после армии. С другой стороны, и однозначно отказаться тоже вроде не было оснований.            -- Вы написали в анкете, что увлекаетесь японским языком.      -- Да, изучаю. Интересуюсь Востоком, особенно Дальним...      -- А вы знаете, что в Рязанском училище ВДВ есть факультет референтов-переводчиков? Там как раз тоже изучают иностранные языки. В том числе и восточные             Нет, этого я не знал. Персонажи моих любимых фильмов про десантников, при всём преклонении перед ними, как-то совершенно не ассоциировались у меня с изучением иностранных языков. Особенно восточных.       Вот Институт Стран Азии и Африки при МГУ или Восточный факультет ЛГУ - понятно. Собственно, про них я и думал, но путь туда до армии был мне "заказан". А десантное училище...?       Неожиданно обнаружившаяся возможность совместить мои несовместимые, казалось бы, устремления - ВДВ и востоковедение -заслуживала внимания.       И после некоторых раздумий я согласился, оказавшись на некоторое время на другом "конвейере" - с другими анкетами и медкомиссиями.       Все их я успешно прошёл - благо на "стульчаке" меня больше не крутили.       И так бы, наверное, и поехал я в июле поступать в Рязань, если бы не одна встреча - как теперь понимаю, тоже не случайная.                   Дядя Толя             Мы жили тогда в большой коммуналке в центре Москвы и одними из наших "соседей" была мамина сестра с мужем и детьми. У её институтской подруги муж был полковником ВВС.       "Дядя Толя" был единственным военным, кого я знал относительно близко. Но посоветоваться с ним по поводу "предложения, от которого не смог отказаться", я не мог - уже второй год он служил советником в Ираке.       Но надо же было такому случиться, что в апреле на вилле, где жили наши советники, взорвался баллон с газом, дяде Толе сильно обожгло лицо, и на лечение его увезли в Москву. И как раз в мае 83-го, когда я уже готовился к выпускным экзаменам в школе, он оказался у нас в гостях.       Естественно, я не преминул рассказать о своих планах.       К моему удивлению, "дядя Толя" отнёсся к ним довольно прохладно:          -- Артём, у каждого военкомата есть план "вербовки" курсантов в военные училища. Их задача - отправить тебя туда, а дальше ты их мало интересуешь. Поэтому не дают всю информацию. Ты ведь увлекаешься японским, так?         -- Да, и они сказали, что в Рязанском училище ВДВ есть факультет референтов-переводчиков, где изучают и восточные языки.          -- Правильно, есть такой факультет, изучают. Но ты же умный парень, подумай - много ли нужно армии десантников со знанием японского?          -- ...          -- Правильно, мало, если вообще нужны. А вот с китайским - много. И вот тебя с твоей анкетой, где ты написал про свой японский, именно на китайский и определят. А потом поедешь куда-нибудь на Дальний Восток. Будешь сидеть в тайге, учиться башкой стены пробивать и ждать, когда тебя отправят выполнять "важное государственное задание". Тебе это надо?             Нет, это мне было не надо. Точнее я как-то про такое не задумывался.            -- И вообще, Артём, не спеши - армия такое дело, что тут с кондачка решать нельзя. Лучше иди, послужи. А не раздумаешь, так через год твой замполит тебя с радостью отправит поступать - у него тоже разнарядка есть.             Логика была убийственная и обезоруживающая.             Вот так в дело снова вмешались ангелы моей судьбы.       Почему я думаю, что и здесь не обошлось без них?       Потому что дядя Толя не должен был ещё год оказаться в Москве. Потому что если б не он, в Рязань я бы точно поехал и точно поступил.       И как бы дальше всё сложилось - неизвестно. Из училища я бы выпустился только летом 87-го. И кто знает, куда бы распределили поначалу...             Нет, видно моя дорога в Афганистан должна была быть покороче.       И как раз мой отказ ехать в Рязань этому сильно поспособствовал. Не буду вдаваться в подробности неприятных объяснений в военкомате - для этой истории важно лишь то, что после мая 83-го про сержантскую школу разговор со мной больше не заводили ни разу. Не оправдал я доверия...       Более того, именно тогда на моём личном деле появилась литера "209(б)".       Все последующие медкомиссии я проходил уже под этим кодом.       Знал бы я тогда, что это значит - сильно бы обрадовался и успокоился.       Потому что команда "209 (б)" означала ВДВ-ДРА...             Но ещё почти год мне предстояло пребывать в неведении.       Рома             Лето 83-го года запомнилось тем, что я встретил первого человека "оттуда".             Как и в три предыдущих года, я уехал на всё лето рабочим в археологическую экспедицию. В отличие от предыдущих лет, когда ездил в Молдавию, на этот раз копали мы в Краснодарском крае, под Майкопом.       "Золото скифов" - так называлась потом выставка "накопанного" нами.             Но золото меня волновало мало. Намного важнее было другое- среди приехавших из Москвы таких же "землекопов", как я, был парень, по имени Рома, который в первый же день вышел на раскоп в солдатской гимнастёрке с парашютиками в голубых петлицах. Естественно, мы тут же познакомились.             Довольно общительный, он про службу почему-то говорил неохотно.       Но я был настойчив и постепенно вытащил из него кое-что.       Рома пробыл в Афганистане около года в 82-м - потом желтуха, потом Союз.       По его отрывистым рассказам я окончательно убедился, что никакими школами и деревьями в Афгане никто не занимается.       Но и война представала в них совсем не такой, как я её всегда представлял.       Обстрелы колонн, подрывы на минах, гибель наших, ненависть местных...            -- Там никому нельзя верить, они там все против нас, даже те, кто вроде с нами. Любой крестьянин ночью может оказаться душманом.             Про душманов я уже слышал. Читал в газетах, смотрел фильм Каверзнева, ставший для него последним, где так называли "врагов Апрельской революции". Но этих врагов я представлял как-то совсем иначе.       То, что среди них было много обычных крестьян, было странно и непонятно.            -- Но ведь мы же за них воюем, чтобы им лучше жилось.             Рома был года на четыре всего старше, но в эти моменты смотрел на меня, как на ребёнка, спрашивающего о том, чего всё равно не поймёт...            -- Не так всё просто, Тёма. Вот попадёшь, не дай Бог, сам поймёшь.             Он знал про мои устремления и не особо их поддерживал, но и не отговаривал.       Знали про них и ещё несколько мужиков из бригады, в которой я работал.       Те были постарше, уже отслужившие, к Роме с расспросами особо не лезли. Я для них был совсем ещё пацаном, а афганская война- чем-то далёким. Надо мной больше прикалывались, чем воспринимали всерьёз.       Как-то раз, в выходной, бородатый Саня Ощенский сидел на крыльце дома, где мы жили. Я развлекался, метая нож в забор.            -- Чё, Тём, на душманов тренируешься охотиться?             Он вообще был балагур и весельчак и, как всегда, подтрунивал надо мной.            -- Ну да, они там как раз такие- бородатые, вроде тебя...             Я подошёл к крыльцу с ножом в руках, он зажал нож зубами.       Прижал согнутые руки к груди, как заяц лапы- типа, "испужался".       Тогда я достал верёвочную петлю из кармана - мол, сейчас "порешу"...            -- Чего это вы делаете? - крикнула стоящая неподалёку Лола.      -- Да вот, наш будущий дЕсант в душманов играет, руку набивает!      -- Ну, давайте запечатлеем для истории!             И запечатлела... Наверное, это фото можно считать первым в моём "афганском фотоархиве"          Был август, жизнь была прекрасна и удивительна, мы дурачились и шутили.       Саня даже представить не мог, как близки к реальности его шутки.       Через год в это время я уже буду в Афганистане...       Оставалось совсем чуть-чуть...                   Термез             До армии оставалось уже меньше года.       Но оказаться совсем рядом с Афганистаном мне пришлось намного раньше.       Причём "рядом" в буквальном, физическом смысле.       После Краснодарского края, где я был до конца сентября, вернулся на неделю домой, а потом снова укатил в другую экспедицию. На сей раз в Узбекистан, в Термез. Там предстояло работать на раскопках буддистского храмового комплекса 12-13 веков.       Это было интересно само по себе,. Но ещё интереснее было то, что располагался этот объект, входящий в список памятников, охраняемых ЮНЕСКО,.... на территории погранзаставы.       Неделя, проведённая в Москве, ушла как раз на оформление допуска в погранзону. Меня удивило, с какой серьёзностью этот допуск выписывали.             Только оказавшись в Термезе я понял , до какой степени мы окажемся в глубине погранзоны: наш объект располагался почти вплотную у колючей проволоке. За ней, метров через 200- река, Амударья. А другой берег был уже Афганистаном.    То есть, "отливая" в перерыве на колючку, я фактически "целился" в него. Это было забавно. И символично...       Я приблизился к Афганистану уже на расстояние взгляда.       Но символичным в смысле моего будущего было не только это.             Дело в том, что помимо расположения на территории заставы, в закрытой зоне, дополнительной "особенностью" этого памятника ЮНЕСКО было то, что располагался он в той части заставы, которая являлась... стрельбищем.             То есть холм, под которым находился храмовый комплекс, стоял у самой колючей проволоки, а перед ним располагались всевозможные мишени. И стрельба велась аккурат в направлении холма. А он являлся естественным "пулеуловителем".       Поскольку прерывать на месяц процесс боевой подготовки никто не собирался, то стрельбы проводились с положенной регулярностью.             Поскольку происходили они днём, пережидать их нам приходилось прямо на рабочем месте. За некоторое время до начала стрельб прибегал солдатик, сообщал, что скоро начнут, и мы укрывались за холмом. А со временем, по мере продвижения раскопок, стали спускаться в пещеры.             Стреляли одиночными и очередями, из автоматов и чего-то помощнее.       Поскольку, видимо, не все воины-пограничники были отличниками боевой подготовки, довольно много пуль со свистом летело и через холм и по сторонам от него.       Так я впервые узнал, что такое свист пуль, летящих в твою сторону.       Я знал, что стреляли не по нам, но ощущение порой было не из приятных.       Судьба потихоньку продолжала готовить меня к скорому уже будущему.    До армии осталось полгода...             Прыжки             В феврале 1983-го меня, наконец, отправили на прыжки. К тому времени я уж даже немного начал волноваться, не "передумал" ли военком.       Не решил ли в наказание "кинуть" меня с ВДВ.       Я же не понимал, что стоит за кодом 209(б)...       Успокоенный, на 10 дней отправился в Волосово, Чеховского района Московской области. Там находился один из аэродромов ДОСААФ.             Про сами прыжки рассказывать подробно не буду, не об этом сейчас.       Хотя, конечно, ощущения от прыжков с парашютом незабываемые.       Особенно от второго и третьего. Первый просто растворился в адреналине и восторге.       Получилось так, что прыгал я первым из 9 человек. И один...             Сирена...            -- Встал!             Сирена...            -- Пошёл!             121, 122, 123. Кольцо, купол, "рыжая".....             Помню только, что пел во всё горло, убедившись, что раскрылся купол. И чуть не забыл выдернуть эту самую "рыжую" стропу, чтобы не раскрылся ещё и запасной парашют.          А вот голова так и не закружилась, даже при отделении от самолёта...             Ещё помню, как скорее хотелось каждый раз прыгнуть, чтобы избавиться от давившего на плечи тяжёлого парашюта. Даже страх отступал.       Было холодно, и нам выдали тёплые штаны и бушлаты - не повернёшься...       Через полгода всё то же самое повториться в Фергане.       С той только разницей, что там скорее хотелось прыгнуть из-за жары.             В эти десять дней нам, присланным по линии ДОСААФ курсантам, инструкторы устроили некое подобие армии - подъём, зарядка, пробежка в морозной тьме.       Порой задалбывало и постоянно хотелось есть...       Запомнилась фраза нашего инструктора, Гены Желтова, сказанная, видимо, в том смысле, что здесь - это всё цветочки:          -- Вот в войсках вас научат Родину любить.             Потом я много раз сталкивался с тем, что в армии это выражение - синоним "гонять до потери сознания". Забавно...       Ну, в-общем да, научили, на всю жизнь... И спасибо "войскам"...             Жили мы в здании казарменного типа - двухъярусные койки в несколько рядов в огромном помещении без перегородок.       Правда, человек 20, и я в их числе, оказались в кубрике поменьше.       В большую часть казармы мы особо не ходили - вроде не зачем.       Всё равно все чужие. С кем познакомился- с тем и общаешься...       Да и в казарме мы оказывались, когда единственной мыслью было только заснуть поскорее. От холода, непривычной еды и обстановки умаивались сильно. Через пять минут уже только посапывание было слышно отовсюду.       Где-то там, в этом огромном, уставленном двухъярусными кроватями зале, через стенку от меня, спят и Саня Пахоменко и Олег Никулин и Валера Мищенко и Петя Еремеев. И ещё многие пацаны, с кем уже совсем скоро мы окажемся вместе в одном взводе, в одной роте и в учебке в Фергане и в 56 ДШБ в Афганистане.       Кто-то скоро станет ненадолго моим товарищем. Кто-то- навсегда другом.             Мы уже совсем рядом, мы уже почти встретились.       Мы уже вместе идём по одной дороге, в одном направлении.       Туда, откуда кому-то из нас не суждено возвратиться....             Перед отъездом из Волосово, вручив нам значки и удостоверения парашютиста-разрядника, Гена как-то неожиданно посуровеет и скажет:          -- А кто-то из вас попадёт в Афган. Удачи, мужики...             Не знаю, что имел в виду наш инструктор. Какую удачу...    Тогда не знал, не понимал и не думал об этом.    Ведь для меня главной удачей как раз и было оказаться "там".             Вася-"афганец"             До призыва оставалось всего ничего.       12 апреля меня вызвали в военкомат и вручили повестку на 23-е.       Как говорится, "с вещами". Пошёл обратный отсчёт дней- 10,9,8,7...       А 14-го я получил ещё одно "напутствие" судьбы в лице "афганца".       Причём в некотором смысле пришлось "повоевать" с ним плечом к плечу.             На этот день у нас с одноклассниками было намечено важное мероприятие.       А именно - драка в кафе, располагавшемся в здании кинотеатра "Октябрь".       Вкратце суть дела заключалась в следующем. За две недели до этого наша компания отправились туда отмечать день рождения двоих наших. Затея эта мне не нравилась с самого начала, потому как была чистой провокацией и вызовом - кинотеатр находился на территории, где "шишку держали" так называемые "Трубники", а мы считались со "Смоленки".       Противостояние было давним, и никто уже не знал, с чего начавшимся. Но, как часто бывает в подобных случаях, тем более непримиримым. Хотя, казалось бы, всего-то через проспект Калинина перейти...             Всё последовавшее было настолько предсказуемо и неизбежно.             Нас сразу "заметили", не прошло и часа - задели, мы ответили, и... понеслось.       Поскольку местных было в разы больше, Капа, в первые же минуты "нападения", применил "психологическое оружие" - в голову одного из местных "вождей" полетела "навесиком" тяжеленная деревянная табуретка.       "Вождь" рухнул и, воспользовавшись замешательством атакующих, мы бросились в "прорыв" в сторону выхода. Поскольку натиск наш был сосредоточенным и целенаправленным, в результате "прорыва" противнику был нанесён чувствительный урон, тогда как наши "потери" - относительно небольшими. В общем, вполне рядовой инцидент, каких между "смоленскими" и "трубниковскими" происходило множество.             Было одно "но". Вырубленный "вождь" противника оказался в больнице.       Весть об этом широко разнеслась по окрестностям и "трубниковским" ничего не оставалось, как вызвать наглецов на "матч-реванш".             Никогда не любил эти бессмысленные и беспощадные развлечения и по возможности всегда от них уклонялся - драться "от скуки" казалось мне идиотизмом. Мне-то всегда было чем заняться...       Но тут о том, чтобы "отлынить" не могло быть и речи.       Подготовка к "походу" была пугающе серьёзной. Мало того, что был задействован полный состав нашей школьной компании, человек 15, так ещё каждый привлекал максимальное количество "бойцов" со стороны.       Половина наших ребят уже учились в институтах. И за год учёбы там тоже сформировались довольно дружные компании. Как ни странно, среди студентов желающих помахаться тоже нашлось немало.       Уж как их "идеологизировали" наши, не знаю, но собралось человек 30.             Одним из "наёмников" со стороны оказался Лёхин однокурсник.            -- Вася, мой однокурсник, десантник, служил в Афгане.             После этого представления вся эта дурацкая затея обрела для меня смысл.       Всё время, пока мы "сосредотачивались перед выдвижением" во дворе перед школой я старался по максимуму расспросить Васю о службе.       От него я впервые услышал слово Гайжюнай - там Вася был в учебке.       Меня немного расстроили его слова, что кому учиться на механика-водителя или оператора-наводчика БМД, а кому на командира отделения или разведчика, в Гайжюнае решают "как Бог на душу положит".       С техникой я никогда "не дружил" и оказаться за рычагами БМД было бы для меня совсем печально. Пушка ещё туда-сюда, хотя тоже не очень вписывается в мои представления о службе в ВДВ, навеянные фильмом "В зоне особого внимания..."             Ещё одно незнакомое слово - Баграм. Там стоял Васин парашютно-десантный полк...    На меня уже почти повеяло суровым афганским ветром, я уже почти погрузился в атмосферу засад и колонн....         И тут настало время "выдвигаться" нам самим.    Нас прервали мои боевитые друганы:            -- Лопух, хорош грузить Васю, не для того собрались!      -- Ну, это кто как. Мне это в сто раз важнее, чем ваши "казаки-разбойники".      -- Ладно, пошли. Там договоришь, если успеешь, вояка.             Фёдор иронично улыбается - понимает, что "там" будет не до разговоров.       Местом для "реванша" был избран тот же бар "Октябрь".       К моему удивлению, несмотря на очередь желающих у входа, нас мелкими группками запускают в бар без очереди. Капа с Фёдором что-то там говорят на входе. Похоже, сегодня все посетители в этом баре "не случайные".             Пока сидим за столиком, Вася успевает показать свой военный билет.       В графе "Участие в боевых действиях" написано об участии в боях с бандформированиями. Где - не сказано.       В графе награды - медаль "За боевые заслуги".       Мой "военник" тоже при мне - паспорт уже забрали в военкомате.       Только у меня пока все странички чистые...             Я смотрю на него как на пришельца с планеты, куда мечтаю попасть. Человека, который УЖЕ прожил то, о чём я только мечтаю...       Мне столько хочется спросить.             Но тут "началось"......             В горячке схватки я теряю его из виду. Нас всё больше и больше оттесняют друг от друга. Драка, распространилась уже на оба этажа и туалеты.    Постепенно она начинает всё больше напоминать кадры из мультфильма "Маугли", когда волки поодиночке дерутся с толпой "рыжих собак". Нас меньше...       Не знаю, чем бы закончилось это "сражение", если бы не раздавшиеся крики:      -- Менты, шухер!             Приезд ментов - как засуха в пустыне. Все схватки быстро утихают и обе стороны дружно бросаются наутёк. Впрочем, некоторые "локальные стычки" тут же вспыхивают вновь в сквере за кинотеатром и в ближайших дворах.       Но ментов, видно, понаехало немало и постепенно дерущихся разгоняют.       Самое удивительное, что драка, длившаяся, как мне казалось, бесконечно долго на самом деле заняла считанные минуты...             Когда через некоторое время мы собрались в одном из "наших" дворов уже на Смоленке, чтобы обсудить итоги "битвы", Васи там уже не было.       Так я и не успел больше ничего узнать про Афганистан на гражданке.             "Эхо" той "схватки" оказалось долгим.    Через год Руслан, служивший в Дагестане, напишет мне, что от одного "молодого" из Москвы услышал "легенду" про "погром, устроенный в апреле 84-го в баре "Октябрь" двумя соперничающими группировками.             Но через год всё это будет от меня уже так далеко.       Я уже сам узнаю всё, о чём не успел расспросить у "афганца-Васи".       Правда, по-прежнему не перестану удивляться, как долго всегда тянется время во время "схватки". Хотя , на самом деле, длится она порой считанные секунды...       Только и "схватки" и противники будут уже совсем другие.       И в той жизни, потеряет смысл всё бывшее важным и значимым в прежней.             До начала этой жизни осталась всего неделя...             Проводы            -- Ну-ну, попутного ветра, Лопух. Стране нужны герои!             Этот разговор у нас с ним вечный. Капа строит из себя циника, но я-то знаю, что в душе он просто завидует мне. У него проблемы со зрением и попадёт он куда-нибудь в связь или стройбат.       И Руслан, и Валера, и Димка тоже нередко подтрунивают надо мной, подпевая Капе. Но через полгода все они напишут рапорта в Афганистан.       Как и ещё многие наши одноклассники и ровесники писали тогда.       И никого из них туда не отправят: как оказалось, стране НЕ нужны были герои.             Просто, в отличие от них, у меня есть какое-то предчувствие...       Именно предчувствие, не уверенность...       Я пытаюсь сейчас, рассказывая всё это, передать, откуда, как мне кажется, оно проистекало.             Ладно, ждать уже совсем немного. А сейчас мы с Капой идём за "бухлом" в знаменитые "Три ступеньки".       "Бухла" нужно много и разного.             Сегодня суббота, 21 апреля. Завтра мои проводы.       Собственно, начинаются они сегодня - в школьной столовке дискотека.       Ведёт её наш одноклассник, Арам и потому мы, выпускники 83-го года, здесь по-прежнему желанные гости. Хотя и обязанные соблюдать общие правила.       Но сегодня всё по-другому.       Дежурный педагог, математик Фунт, "не видит" сумок с "красным".       "Не замечает" как потихоньку затуманивается взгляд не только у нас, но и у некоторых нынешних десятиклассников, которые "корешатся" с нами.             У нас дружный класс и наши первые проводы школа запомнит надолго.       А я - навсегда.       Сколько живу, буду помнить "подарок", который сделали мне тогда ребята.       Арам объявил, что в понедельник я ухожу и эта песня для меня.       Выключил свет в зале, оставил только прожектор.       И поставил "The Soldier of Fortune", мою любимую песню "Deep Purple".       Любимую с тех пор навсегда.       Мы с Женькой забрались на стол и начали танцевать.       Капа, Фёдор, Гаврюха, Димка, Славик, Валера, Руслан, Серёга, Вовка и Лёха подняли столик на плечи и так и держали до конца песни.       Арам высветил нас с Женькой прожектором, а мы танцевали, пили из горла шампанское на глазах у учителей и целовались на глазах у всех...             Уже нет в живых Капы, Гаврюхи, Димки. Редко приезжает из Америки Арам. Не особо часто видимся и мы, все остальные.    Но в тот вечер мы были братьями.       И в тот момент, когда на плечах своих друзей под звуки "Солдата удачи" я обнимал свою любимую, моё предчувствие стало почти уверенностью...             Так незабываемо и романтично я и простился с гражданкой.       Сами проводы почти не помню. С субботы мы уже не останавливались.       И к вечеру воскресенья я был уже вообще "никакой".       Пожалуй, только две вещи прочно запечатлелись в голове.          В начале апреля я записал последнюю бобину для магнитофона.    "Альфа" была тогда одной из самых модных групп, только появившихся.    Самой популярной была их песня на стихи Есенина, "Я московский озорной гуляка..." Но на проводах меня "пробил" "Шторм":       Шторм,    Волна за волной    Шторм,    И паруса вой,    Но, приказ есть дойти    И нет другого пути....       В моей пьяной башке эти строчки отпечатались навсегда.    Дошли... Не все, вот, только....       Но мы, мы должны победить    Иначе - для чего на свете рождены?...          Я знал, я чувствовал, что это были слова про то, что ждало меня впереди.    Если бы я знал, сколько раз и в каких ситуациях будут звучать у меня в голове эти слова в следующие два года.....          Второе, чем отложились в голове проводы - стол, уставленный мамиными беляшами, пирожками, запечённым мясом, тортом "День и ночь". Моей любимой едой. Которую я так и не поел в ту ночь - только пил...    И запомнилось-то всё лишь потому, что целый год этот несостоявшийся праздник живота будет являться мне в голодном бреду молодого солдата.   Как можно оставить нетронутой СТОЛЬКО еды?! ТАКОЙ еды!!!!          Но эти "кошмары" всплывут в голове позже.    А пока актуально только выпить.    Сегодня ночью во многих домах Москвы проводы.       Проводы тех, кто уже этим утром станет командой 209(б).       Кто-то прощается на два года. Кто-то навсегда....             Где-то в Тушино пьют за Валеру Мищенко.       Где-то на Соколе за Петю Еремеева.       Где-то на Рязанке - за Олега Никулина.       А в Пушкино - за Серёгу Сергеева.       Где-то на Авиамоторной второй раз в жизни пьёт и впервые в жизни напивается Саня Пахоменко. Он спортсмен - ему это вообще ни на кой.       Но - надо. Проводы...    Гуляем всю ночь....    Никто не расходится. Утром к 8:00 в военкомат.    Спать уже не имеет смысла. Пить больше нет сил.    Все тосты произнесены, все слова сказаны.    Пьяный ночной кураж сменяет похмельная утренняя тоска...    Магнитофон уже никто не слушает, но никто и не выключает- доигрывает до конца трёхчасовая катушка. В самом конце "дописка"- Михаил Гулько.    "Поручик Голицын" и ещё пара "эмигрантских" песен.    Никогда не любил особо этот жанр, дописал, чтобы плёнка не "пропадала"...    Но одна песня в апреле 84-го крутилась у меня часто....       Бегут весенние ручьи    И солнце в них купает ноги    А мы сегодня все спешим    Мы проклянём свои дороги...       Всё, пора...    Друзья вываливают на лестничную клетку.    В прихожую выходит сонный пятилетний брат Лёшка.    Тётка выносит на руках грудного Гришку-всю ночь терпел нас, бедняга...       Когда-то теперь я вернусь в эту старую прихожую нашей коммуналки?....    Да вернусь, вернусь. Два года всего....    Выхожу на лестницу, а из комнаты- Гулько, на прощание:       Ой, ты, синее небо России    Ухожу, очарован тобой,    А берёзки, как девки босые,    На прощанье мне машут листвой       Как добрались до военкомата-не знаю. Шёл, вроде сам, но себя не помню.    Всё выпитое за ночь разом ударило в голову....          Не знаю, почему так тянет выпить на проводах.       Напиться на два года цели нет - выпить я могу, но могу и не пить.       Страха особого я не испытывал, так что заливать вроде нечего.       И тоски вроде нет никакой - я ж хочу служить.             Да нет, всё-таки тоска....    Я пойму это около военкомата, когда из окна отъезжающего автобуса на секунду увижу сквозь пьяную пелену на глазах растерянное мамино лицо. Поймаю её беспомощный, тревожный взгляд.       Вот оно... вот то, что пытаешься залить, заглушить, загнать вглубь сознания.       И тут оно вырвалось оттуда на секунду, на мгновение...             Мама, мамочка, я не успел сказать тебе важных слов.       До последней минуты всё бодрился и хотел казаться "весёлым".       Тебе не нужно было моё геройство - ты и так все про меня знаешь...             Может, и потому, умирая, шептали пацаны: "Мама...".       Потому что, как и я, не успели сказать на прощанье что-то простое и нежное.       Ведь мы все собирались вернуться к ним скоро... Живыми.             Но на секунду царапнуло и отпустило.       Скрылся за поворотом военкомат, друзья, мама.       Всё. Закончилась одна жизнь. Началась другая.       Скоро узнаю, не обмануло ли меня моё предчувствие...             Туда!             Приехали на Угрешку, городской сборный пункт.       Пошарахался неприкаянно, нашёл где-то место, присел - спать охота.       Часа через три объявили:          -- Команда 209, строиться!             Вышли во двор, кое-как расползлись в несколько шеренг - все "мёртвые".       Вояки, блин...       Но тут сон с меня слетел, как и не было.       К нашему неровному строю подошли майор и старший сержант.             И СЕРЖАНТ - В ГОЛУБОМ БЕРЕТЕ!!!!!!             Всё, полдела сделано! Насчёт ВДВ можно больше не волноваться.       Но мало того - обращаю внимание, что лица у них обоих уже довольно загорелые.       А на дворе 23-е апреля только. Солнышко-то у нас ещё не светит толком.       Значит что? Значит откуда-то с юга они приехали.       А "южные рубежи" это у нас где? Правильно, ТАМ!!!             Пока я всё это "просчитываю", майор успевает объявить, чтобы мы никуда не расходились, держались вместе. Потому что в любой момент можем выдвинуться в аэропорт.       Так и сказал - "выдвинуться". Так странно это звучало тогда.             Парни потихоньку расходятся, но двое задерживаются чуть дольше.       Один - это я. "Торможу", докручивая в голове свои логические цепочки.       Другой - высокий светлый парень, с абсолютно "отсутствующим" лицом.       Он, похоже, просто никуда не спешит.             Мне нужно поделиться с кем-то своим "открытием" и первый кандидат- он:      -- По-моему, они откуда-то с юга приехали. Может и из Афганистана - клёво!             Но, судя по всему, моему визави глубоко по барабану и мои выводы, и моё радостное волнение по этому поводу. На меня смотрят абсолютно безразличные глаза. Какие-то даже бессмысленные.    Как птичьи...       Но рядом уже никого нет, а болтаться одному мне надоело, да и "прёт" меня:      -- Ладно, давай знакомится, меня Артём зовут!      -- Александр...             Да, блин, немногословный товарищ. Ну, не беда, зато я "говорун":          -- Пошли, Саня, попробуем узнать у сержанта, куда нас повезут.             Похоже, ему глубоко фиолетово, куда нас повезут. Но со мной Саня послушно идёт.             Так судьба свела меня с первым в моей "новой" жизни человеком.       Почему судьба? Да потому что это и был Саня Пахоменко, Пахом, с которым мы скоро попадём вместе в Фергану, в одну учебную роту, в один взвод, в одно отделение.       Наши койки в казарме будут соседними.       Через три месяца мы оба попадём в первую отправку в Афганистан.       А в Гардезе в одну роту. Только Пахом в первый взвод, а я во второй.       Но жить все два года будем в одной палатке.       И даже в госпиталь в первый раз попадём почти одновременно.       А потом уволимся в один день и вместе вернёмся в Москву.             Скажете, так не бывает? Бывает - как раз это и называется СУДЬБА...             Но пока ничего этого я не знаю.       Как и того, что "отстранённость" Пахома - следствие первого в жизни алкогольного опьянения. До этого всё как-то больше на дзю-до налегал.       Впрочем, есть у его "спокойствия" и вторая причина. Саня тоже хотел в ВДВ и понял уже, что это случилось.       А вот про Афганистан он просто не думал. Не то чтобы не хотел - просто не думал и всё. Прям, как знал, что уже всё за нас придумано...             Но мне не сидится - нахожу "нашего" сержанта.            -- Скажите, а куда нас повезут?      -- Узнаешь скоро. Не положено это говорить.             Такой серьёзный он, вроде как суровый даже. Оно и понятно...            -- Ну, а вот скажите - если у меня мать-одиночка, меня в Афганистан возьмут?             Этот вопрос уже давно не даёт мне покоя - где-то услышал, что вроде есть такой закон, что единственного сына у одинокой матери в Афган не берут.       Сержант, похоже, не знает, но отвечает уклончиво:          -- Это как командование решит.             Чёрт, да нет у меня уже сил ждать в безвестности, когда оно там решит!       Наивный...       Оказавшись в Афгане, я узнаю, что таких, как я, там пруд пруди.       Даже в одном только нашем взводе и только из нашего призыва...       И Олег Никулин и Вовка Мордвинов.       У Серёги Сергеева тоже нет отца, правда есть старший брат.             Интересно, это командование так "решило" или просто и не задумывалось?       Правда, в моём случае, я ему за это крайне благодарен. Но вот не уверен, что эту благодарность разделяли тогда наши мамы...    Уж не говорю про тех. чьи единственные сыновья не вернулись.       Хотя, кто принимает их в расчёт? Война - жестокое дело, не до сантиментов.       Особенно если "воюешь" из генеральского кабинета в Москве.             В 1985-м отец Минжин, ставший вторым человеком в Посольстве Монголии, на каком-то из приёмов спросит одного из "больших" генералов:         -- Почему вы отправляете на войну 18-летних мальчишек?      -- Они представляют пока наименьший интерес для народного хозяйства....             Генерал ответит с военной прямотой и очень удивится, что на глазах у монгольского дипломата появились слёзы...    Он же не мог предположить, что дипломат одного такого мальчишку знает лично и это друг его дочери.             Но сейчас, в апреле 84-го, все эти проблемы очень далеки от меня.       А мысль о том, что государство может пожалеть меня, точнее мою маму, просто убийственна и не даёт покоя.       И ещё целых двое суток не даст...             Часов в шесть вечера нас, наконец, вновь застраивают.       После переклички- в автобусы и через весь город, во Внуково.       Из аэропорта успеваю позвонить из телефона-автомата:          -- Мам, я из аэропорта, летим в Ташкент. Куда дальше пока не говорят. Но я уже точно попал в ВДВ! Не волнуйся, мам, всё будет нормально!      -- Да, сынок, я поняла. Ну, видишь, как всё удачно складывается...             Она, похоже, так с утра и не отходила от телефона. Радуется, конечно, совсем неискренне. Ох, как, наверное, НЕудачно всё складывается для НЕЁ.       Мама-то не фанат ВДВ... И знает, где Ташкент и что там рядом...       Тема Афганистана у меня с ней табу - даже теоретически не обсуждаю. Но географию-то не отменишь. И мама знает её.            -- Всё мам, тут ребята ждут. Целую, привет всем!      -- Ты позвони ещё, если получится.      -- Обязательно позвоню, мам! Пока! Не волнуйся...             Не позвоню я ей больше. Целых 27 месяцев не позвоню.             С самолётом повезло - мой любимый ИЛ-86. Большой, просторный.       В Ташкент прилетаем ночью, потом - на ж/д вокзал.       До утра ждём поезда на Фергану.       Кто-то из парней шарится по вокзалу в поисках переговорного пункта, но я "забил" - смысла не вижу ещё ночью маму дёргать. Да и денег не брал с собой - зачем?             Потом весь день в топке плацкартного вагона. Жарко, душно, пить охота. И спать....    Полдороги в каком-то сонном полубреду - то очнёшься, то кемаришь...             Это Кара-Кара-Кара Кара-Кара-Кара-Кум       Это Кара-Кара-Кара Кара-Кара-Кара-Кум...             У кого-то из парней гитара и песня эта сейчас как нельзя "в кассу".       Сто дней в пути наш караван    А впереди опять бархан    Ещё бархан, куда ни глянь-везде песок......    Дул ветер злой, что было сил    Палящий зной с ума сводил    И каждый жил мечтой одной    Воды глоток          Проваливаюсь в знойное, похмельное забытьё....    Это я проснулся или мне уже и во сне слышится?.....       Это Кара-кара-кара Кара-кара-кара-Кум    Это Кара-кара-кара Кара-кара-кара-Кум....       Вернувшись уже домой, как-то зимой услышал из ларька.    На улице зима, мороз -а у меня пот по спине...    А в голове стук колёс.    До.. Ферганы... ещё.. полдня... пути.    Полдня "гражданского" поезда. Полдня неясности и сомнений...    Целый поезд стриженых пацанов...       Мы ещё не знаем, а нас уже всех "определили" в Афган.    Весь вагон, весь поезд, всю роту......    Через два года на обратном пути в том поезде было бы много пустых полок..       Только под вечер в вагонах-Кара-Кумах посвежело.    Уже в темноте прибыли на станцию, вышли из поезда.    Опять построили (надо теперь привыкать к этим постоянным построениям).           -- Мы прибыли на станцию Маргелан. Теперь до части на машинах. Садимся плотнее. По дороге не вставать.          Набились в "Уралы", тронулись. Сижу ближе к заднему борту, глазею.    Пейзаж чем-то напоминает термезский...    Тут от кабины передают по цепочке какой-то пакет:          -- Сбрасываемся деньгами! Из кабины солдаты передали.          Началось что ли? Пресловутая "дедовщина"?    Ну, хрен с ним, у меня всё равно ни копейки. И было б, не дал бы...    Таких как я, видно, немало. Через какое-то время пакет снова возвращается:          -- Передали, что если не наберём больше - пожалеем потом в части!             Ну, пожалеем, так пожалеем - теперь полгода много о чём жалеть придётся...                   Приехали...       Подходят двое из кабины в таких же панамах, как в Термезе у погранцов:      -- Вы чё, салабоны охреневшие? Откуда?      -- Из Москвы.      -- А, ну всё ясно, "шлангов" привезли. Ну, вешайтесь.             Ладно, повеситься успею ещё, а вот где у них, интересно, береты. Не понял...             До утра нас запирают в каком-то клубе. Только расположились кто на полу, кто на сцене, чтобы доспать, как с разных сторон через окна и через сцену начинают "просачиваться" какие-то солдаты. Словно тараканы из щелей.       Делаю вид, что сплю. Подходят.            -- Слышь, часы давай.      -- Нет у меня часов.      -- А деньги?      -- И денег нет.      -- Ну, давай махнём х/б на твою одежду. Тебе она уже долго не понадобиться.             Пропускаю мимо ушей.       Как ни странно, погундосив ещё немного про какие-то там "самоходы", воины отваливают. Может и не так страшно всё, как говорили?       Засыпаю...       Утром нас выводит из клуба какой-то майор.       На некоторых пацанах вместо части своей одежды - старые х/б.       Майор обрушивается на них, словно на изменников Родины:         -- Вот с чего вы начинаете службу! И какие из вас выйдут солдаты! Стыд!             Сколько раз я потом столкнусь с этим в армии - солдат виноват по определению. Даже если он ещё и не солдат вовсе - всё равно, уже виноват.       Останься в клубе хоть один офицер, и проблем бы никаких не было.       Впрочем, очень скоро это перестанет меня удивлять - привыкну.             А пока нас ведут куда-то по городу. Так странно видеть буйство зелени вокруг. В Москве-то даже почек ещё на деревьях нет, а тут даже цветы какие-то цветут. А тепло-то как - красота! И запах, запах какой-благоуханье просто!    Ну, уже неплохо...             Заходим на территорию части, идём мимо каких-то складов.       По ходу замечаю уже знакомые сооружения для отработки прыжков.       Отлично.    Солдаты, правда, все в панамах, но эмблемы в петлицах десантные!             Через 15 минут точно такие же панамы, а также х/б, тельняшки и ботинки выдают и нам. Переодеваемся прямо на улице.       Свою одежду сдаём - кому она, интересно, нужна теперь?       Вот и последнее, что связывало нас с домом, исчезло в темноте склада...       Остался только пакет с захваченными из дома конвертами и ручкой.             Зато теперь на мне ТЕЛЬНЯШКА! Первый "настоящий" тельник в моей жизни! Интересно, когда дадут берет? Чтоб всё, как у "красавцев"...             Правда, пока красавцами нас не назовёшь даже с натяжкой.       Новые х/б топорщатся , торчат из-под ремня во все стороны, как юбка.       В панамах все выглядят как клоуны. Непривычно...       И вот этой клоунской толпой нас опять ведут в клуб. На сей раз в летний.       На скамейках внизу уже сидят с десяток сержантов, ждут чего-то.       Рассаживаемся. С любопытством смотрим на них. Они - ноль внимания.             На сцене стол. За ним несколько офицеров - старлеи, капитаны.       По одному начинаем подниматься на сцену, к столу.       Старлей с пышными светлыми усами смотрит куда-то сквозь меня:      -- Фамилия?      -- Шейнин.      -- Гражданская специальность?      -- ....Да никакой пока....      -- Шестая рота! Следующий!             Спускаюсь со сцены. Невысокий, коренастый сержант окликает:      -- Куда?      -- В шестую роту.      -- Сюда давай.             Подхожу. Возле него уже несколько пацанов - кого-то помню ещё с самолёта.       Почему-то у некоторых довольно грустный вид. Но сержант весел:          -- Ну что, поздравляю! Через три месяца туда.      -- Куда?      -- Куда-куда - в Афганистан. В августе уже туда поедете.             Сколько я думал об этом, переживал, как ждал этого момента и боялся его. Но и представить не мог, что всё свершиться так просто и так буднично.       Воспитанное советскими фильмами сознание рисовало что-то вроде "Добровольцы, три шага из строя!". А тут...             Да ладно, хрен с ним! Зато теперь ВСЁ! ВСЕ!!!    Больше не о чем беспокоится!       Свершилось! Я в ВДВ и через три месяца буду в Афганистане.       (Даже раньше, чем говорил Вася - он в учебке пробыл полгода)             Пока я обо всём этом думаю, парней рядом прибавляется.       И всех сержант встречает одной и той же фразой про "тримесяцаитуда".       Интересно, это он сам придумал или установка была - "шоковая терапия"?       Теперь я понимаю, почему у некоторых такие кислые лица.       Хотя таких совсем немного... А может и не об "этом" грустят?             Вскоре в нашу сторону направился и спустившийся со сцены Пахом.       "Приветствие" сержанта он воспринял совершенно невозмутимо.       С этой невозмутимостью Сане вообще повезло...       Даже Афган вошёл в его жизнь без всяких волнений и переживаний.       Впрочем, и мои волнения по этому поводу закончились.       Предчувствие стало реальностью и началась совсем другая история.             Позже я пойму, что в то утро, 25 апреля 1984 года, для каждого из нас началась и совсем другая жизнь.    Жизнь, в которой есть Афган.             Фергана    (24 апреля- 3 августа 1984, 387 учебный парашютно-десантный полк)       -Товарищ майор, у меня было сотрясение мозга. Товарищ майор, у меня боли головные сильные. Товарищ майор....    Как он достал своими причитаниями, чадо. Только ещё заплакать осталось...    -Товарищ майор, меня туда нельзя....    Над бетонкой ферганского аэродрома знойным маревом застыл горячий воздух. Жара такая, что в тридцати метрах всё кажется уже миражем.    Но всё реально- мы, "курки" 6-й учебной парашютно-десантной роты роты, попавшие в первую отправку в Афганистан, выстроились в две шеренги в ожидании посадки в самолёт.    Рядом с каждым на бетоне лежит импровизированный "вещмешок", созданный из выданного нам новенького бушлата, в который мы запихали всё выданное перед отправкой имущество- парадку, сапоги, берет и т.д.    Весь этот нехитрый солдатский набор-это всё, что мы везём с собой в далёкий и загадочный Афганистан. Всё, чем щедро снабдила нас Родина.    А майор, к которому слезливо апеллирует наш поздно очнувшийся сотоварищ, прибыл за нами из Афгана и будет туда сопровождать.    Интересный персонаж, не совсем соответствующий моему представлению о суровом вояке: когда в учебном центре мы строем шли у "Уралам", на которых нас доставили в аэропорт, майор шёл рядом со строем и ....мяукал!    Да-да, мяукал! Хотя при этом ничто в лице его и мимике не выдавало этого. Что тем более повеселило всех, несмотря на смутную тревогу, с самого утра неумолимо заполнявшую собой всё внутри.    Только что весёлый майор, вдруг посерьёзнев, произнёс три-четыре дежурные фразы про "высокую честь" и "интернациональный долг" А потом вдруг спросил, есть ли среди нас такие, кто по каким-то причинам не может ехать для его выполнения в ДРА.    Вопрос, видно, тоже был "дежурным", чисто формальным, как и весь процесс нашего направления в Афганистан. Зачем-то нужно было создать видимость, что мы вроде как САМИ принимали сознательное решение там служить.    Где-то после месяца службы всю роту посадили в тот самый летний клуб, где недавно нас всех в эту самую роту распределили. Раздали по листку бумаги. И мы под диктовку замполита написали заявление, что просим отправить нас для прохождения службы в Демократическую Республику Афганистан. Дата, подпись.    Поэтому майор, задав вопрос, был немало удивлён, услышав вдруг столь бурную реакцию одного из будущих "интернационалистов".У него явно не было предусмотрено никаких вариантов реакции на подобный случай. И потому выглядел он растерянным и беспомощным.    Неожиданно всё это было и для нас. Казалось бы, за прошедшие три с небольшим месяца нас уже полностью лишили способности на какие бы то ни было индивидуальные проявления. Мы стали массой, одноликим строем, готовым выполнять команды и распоряжения старшего по званию. А в этой жизни старше нас по званию были все.    И когда из нашего строя после вопроса майора вдруг раздалось жалобное блеяние, мы удивились не меньше, чем он сам.    Парень был, в-общем, ничем особо не приметный на нашем общем фоне. Разве что тем, что даже на стриженной под ноль голове уже явственно обозначилась лысина, а из-под тельника выбивалась к шее не по годам буйная, курчавая растительность. Может быть, от этого казался он старше нас. Как-то солиднее, что ли. Тем неожиданнее была его выходка...    Странное дело, за двадцать шесть лет черты многих из тех, с кем довелось пересечься по пути в Афганистан, стёрлись и помутнели.    А этот-стоит перед глазами как сейчас. И ноет, ноет...    Раздражает не то, что он пытается отмазаться от Афгана, а то, что делает это так чмошно и нудно.    Отнюдь не все в этом строю горят желанием туда ехать. Как не горели желанием многие из тех, кто каких-то три месяца назад, спустился со сцены летнего клуба, где их судьбу решили коротким и непонятным пока - "Шестая рота!".....    Три месяца всего прошло, а уже трудно поверить, что было что-то до этого. Какая-то другая жизнь, с гражданскими проблемами, переживаниями.    Смачно произнесённое коренастым сержантом "три месяца и туда" как острый нож отрезало всё предыдущее, сделав его незначимым и неважным.    И предельно чётко обозначало ближайшую жизненную перспективу- ТУДА это был Афган.    Эта неприятная для одних и столь радостная для других перспектива была настолько контрастной, что проведённые в ожидании неё и подготовки к ней три месяца учебки превратились во что-то вроде чистилища. Слишком явственно ощущалось постоянно это наше временное, переходное состояние.    Наверное, так чувствует себя пациент, которого долго готовили к сложной операции, наконец повезли из палаты в операционную, но на некоторое время оставили в предбаннике перед ней.    Ты не очень понимаешь, что тебя ждёт за этой дверью, но чувствуешь, что что-то очень серьёзное. А пока лежишь и смотришь в потолок, на стены. Пытаешься как-то собрать в кучу нервно разбегающиеся мысли....    Потом, после долгой и тяжёлой операции тебе непросто будет вспомнить, о чём ты думал, что чувствовал в этом "чистилище" перед операционной. Хотя, возможно, от того, собрался ли ты с мыслями, настроился ли на нужную волну, зависел и итог всей операции.    Пожалуй, именно так лучше всего описать мои ощущения от трёх месяцев ферганской учебки, 387 Учебного парашютно-десантного полка.    Нервные, отрывистые, не очень связные, но очень пронзительные.    Столько событий, людей, переживаний случилось за последующие два года войны, что рассказ о ферганской учебке можно было бы сократить до минимума. Но почему-то кажется, что без него "мой Афган" будет неполным.......    +++    Если попытаться описать моё ощущение от Ферганы одним словом, то, пожалуй, самым подходящим будет "удивление". Вероятно, дело в том, что в самом начале службы я ещё не разучился искать во всём смысл и логику. И удивление моё было порой столь острым, что не притупилось до сих пор.....    Тем более, что на многие из вопросов, которыми я задавался в эти три месяца, я так и не нашёл до сих пор ответа. И не уверен, что когда-то найду.    Потому что, боюсь, не было ответов и у тех. кому я тогда внутренне задавал свои вопросы.    "Гуляка"    Уходил я в армию под "Шторм" А здесь, уже в армии, меня снова догоняет "Альфа". Теперь уже с "Гулякой".       Я московский озорной гуляка    По всему Тверскому околотку    В переулке каждая собака    Знает мою лёгкую походку....       У одного из наших- аккордеон. Зачем он его в армию попёр, не знаю...    В музыкальной школе учился. Видно, "прикипел" очень к инструменту.    Ну, в армии и аккордеону найдут достойное применение...       В нашей шестой роте "взъёб-дренаж" частенько проходит под музыку.       На местном "новоязе" это разновидность занятий сержантов с курсантами, главная цель которого- не научить нас чему-то полезному, а вымотать до крайней возможной степени. А лучше до НЕвозможной.       Нередко это наказание за что-то, для всей роты.    Такое правило-провинился один, но расплачиваемся все.    Коллективная ответственность- очень действенное средство для выработки коллективизма и ответственности.    Но нередко такие "тренировки"-просто способ нас чем-то занять, при котором сами сержанты не особо напрягаются.    Причём очень часто в таких занятиях либо смысла нет вообще, либо он не очевиден.    Например, "держание крокодильчика". Проводится либо индивидуально, либо для всей роты (взвода). Руками хватаешься за переднюю спинку кровати, ногами- в заднюю. Тело выпрямляешь навесу. И держишь как можно более параллельно койке. Держишь пока не прозвучит команда "Отставить!"    Не дождавшись которой почти всегда кто-то не выдерживая напряжения , опускает ногу, упираясь в койку. Что автоматически обнуляет все предыдущие усилия остальных его товарищей.    Всё по-новой....    Самое смешное, что это преподносится сержантами исключительно как способ физического наказания, своего рода издёвки. И не только преподносится, но и совершенно очевидно только им и является.    А ведь само по себе упражнение ОЧЕНЬ полезное-укрепляет как раз те самые мышцы, которые необходимы в горах.    Чтобы выдерживать многочасовые восхождения.    Чтобы таскать в горы тяжеленный РД.    А нас всех это ждёт-мы же точно попадём в Афганистан       Но при такой "подаче" сержантами весь положительный эффект пропадает. Мало кто может сам додуматься, что издеваясь над ним, его при этом закаляют.    Но если "крокодильчик" имеет хоть какой-то, пусть скрытый от всех смысл, то любимое нашими сержантами мероприятие лишено его напрочь. Заключается оно в том, что вся рота должна быстро выбежать из казармы и ровно построиться перед ней. Это высокоэффективное средство подготовки будущего бойца десантно-штурмовой бригады в 6 роте изобретательно совмещено с эстетическим воспитанием.       Серёга Тихонов, ставший в армии, естественно, "Тихоном", сидит со своим аккордеоном у входа в казарму первого и второго взводов на стуле и наяривает "Гуляку".    А мы, восемьдесят человек "курков", выбегаем из казармы строиться. Выбегаем, по мнению сержанта, недостаточно быстро.    Или строимся недостаточно ровно.    И всё по новой, снова и снова....       Я обманывать себя не стану    Залегла забота в сердце мглистом    Отчего прослыл я шарлатаном,    отчего прослыл я скандалистом       -Отставить, рота! В казарму, на исходную, бего-о-о-ом марш!       Забегаем назад в казарму и всё по-новой: "Строиться рота!"       Я ношу цилиндр не для женщин    С глупой страстью в сердце жить не в силах    В нём удобней грусть свою уменьшить    Золота-овса давать кобыле       А что- у нас же куча времени для подготовки в Афганистан.    И всякой ерундой типа огневой, тактики, ориентирования, топографии и так далее мы ещё заняться успеем.    Но для этого нужно сначала научиться выбегать и строиться....       На -дцатый раз сержантам надоедает и они вносят в наши музыкально-строевые занятия некое разнообразие.    Теперь строиться мы выбегаем с согнутыми перед грудью руками, по типу цирковых собачек, бегающих по бордюру арены на задних лапах с поджатыми передними.    А "задние лапы", в смысле ноги, высоко поднимаем на бегу в коленях.       -Строиться рота!       Я московский озорной гуляка    По всему Тверскому околотку    В переулке каждая собака    Знает мою лёгкую походку....       Нас в роте чуть не треть москвичей. Правда, всё больше не с "тверского околотка". В основном "попроще" районы, а если центр-коммуналки...    Те, которые с Тверской, тогдашней улицы Горького, всё гуляют и дальше будут гулять. С этой улицы редко кого призывают, а уж тем более сюда...    Их-то польза для "народного хозяйства" генералам вполне ясна и очевидна...       А мы- отгуляли уже своё....    Мы-задолжали Родине...    Нас ждёт Афган.    Теперь вот учимся порядку и дисциплине....       Со стороны, наверное, и впрямь забавно- восемьдесят солдатиков, как дрессированные цирковые пёсики, бегают туда-сюда из казармы.    Сержантам весело, нам уже всё по барабану....    Собственно, ввести нас в это состояние и есть, по-моему, главная задача учебки...    Хотя мне до сих пор непонятно, кто и как формулировал и формулировал ли вообще эту задачу. Одно я знаю точно- до наших сержантов эту задачу явно забыли довести.    Потому что парни-то они были сами по себе нормальные.    И подготовлены были в сержантской школе в Гайжюнае неплохо.    И научить нас могли намного большему, чем выбегать строиться.    И хотели научить, во всяком случае, некоторые.    И сами, уверен, в Афган рвались после сержантской школы своей.       Это ведь я именно туда, в Гайжюнай этот должен был попасть поначалу-то, пока меня к "афганской команде" не приписали, в наказание, что план по набору в военное училище военкому сорвал.    Неужто и я бы таким стал, попади, не дай Бог, сюда вместо Афгана сержантом, готовить туда других?       Неужели никак нельзя было без всего этого "цирка с собачками" обойтись.    Хотя знали ведь они- через три месяца на войне мы окажемся.    На реальной, а не придуманной.       А офицеры?    Офицеры, среди которых в нашей роте половина УЖЕ в Афгане побывали? Уж они-то точно знали, что нас там ждёт в десантно-штурмовых-то бригадах.    И чему нам научиться нужно, чтобы шанс иметь живыми вернуться .    Так почему?    Почему те же офицеры на все эти забавы сержантские сквозь пальцы смотрели?    Почему я за три месяца своего взводного толком в лицо не успел запомнить, так "часто" он со взводом занимался?    Помню только, что лицо совсем мальчишеское было, даже не брился ещё по-моему.    Хотя про него, как раз, мне всё понятно- он-то в Афгане ещё не был.    И уже знал, что скоро там окажется. Это я понял спустя несколько месяцев, возвращаясь из госпиталя в свою часть, в Гардез.    Увидел его в Кабуле на пересылке: -ещё в парадке, значит только прибыл...    Ну ладно, он. Не до нас ему уже было- на свою войну он готовился. И сам не знал, вернётся ли. Куда уж там про нас думать. (Кстати, так и не знаю, вернулся ли.... Очень надеюсь на это....)       Но другие-то? Ведь боевые были мужики- у ротного "Красная звезда", у командира второго взвода-тоже. У замскомроты "За отвагу".       Они то-что?       Зачем столько времени потеряли мы на всякую херню под "Гуляку"?!    И кто знает- может и не хватило кому-то из пацанов наших чего-то, чему он в это время не научился.    Не хватило, чтобы добежать, доползти, укрыться, увидеть или попасть...       Нет у меня ответа, нету...    И не найду уже- не спросишь теперь у пацанов-то....       Но вот "Гуляку" я с тех пор разлюбил...    Как-то не "веселится" мне под неё теперь.       А тогда, в мае 84-го бедняга Тихон, ни в чём на самом деле не виноватый, этим "Гулякой" подпортил себе репутацию. Мы-то бегаем, а он сидит, музицирует....       Может быть, и из-за этого тоже родился позже слух, что, мол, Тихон в Афган не попал. Вроде, как дед у него генерал оказался, отмазал внучка и тот так до дембеля где-то на аккордеоне и наяривал.    Ну, у нас ещё таких несколько в роте было, за кого "словечко молвили".    Так что и не удивились мы вовсе...       Тогда ж все кто мог своего сына от Афгана отмазать-отмазывали...    Да и не только тогда.    И не судья я им. Будь у моей мамы возможность- и она, думаю, не задумываясь меня в Афган "не пустила".    Слава Богу, что не было...       ПОСЛЕСЛОВИЕ       В прошлом году, на 2-е августа, подходит к нашей толпе из 56-й ДШБ какой-то мужик. На вид вроде постарше нас.    Глаза такие...    Тяжёлые глаза....    Берет, тельник под белой рубашкой, на рубашке- медаль ЗБЗ...       -Парни, с Джелалабада есть кто?    -Да мы гардезские все... А какие годы?    -1984-86, весна...    -О-па, а где в учебке был?    -Фергана, шестая рота....    -Да ну? Мы тоже....       Мы с Пахомом начинаем приглядываться и вдруг возникает какое-то смутное предположение.....    Но он нас опередил.       -Помните, я на аккордеоне ещё играл?    -ТИХОН?!!!!!    -Ну да, я....    -ОБАЛДЕТЬ!!!!!!!!       Обнялись, расцеловались, и первый вопрос:       -А помнишь "Гуляку"? Помнишь, как мы бегали....    -Да, блин, забудешь такое. Думал вы меня глазами в пыль сотрёте....    - Ну и как, чё ты с аккордеоном-то дальше?    - Нету больше аккордеона. Подорвались мы с ним на боевых...       Так и сказал: "мы с ним". Как про товарища. Как про вчера...    Вот так, спустя больше двадцати лет, узнали мы о судьбе нашего "Гуляки"...       "Я иду тебе навстречу"       ...Июнь. Жара. Мы уже отпрыгали положенные три прыжка с парашютом и теперь только тактика, тактика, тактика.    Каждое утро выходим за город и до одури бегаем или ползаем по поросшему жёсткими колючками громадному полю...    В обед- пешком назад в часть.    Усталые, исцарапанные, потные, пыльные...       Какой же тяжёлый мой пулемёт ПК, какой же неудобный....    Это на тактике в поле у меня преимущество- с ПК не надо ползать по-пластунски, только на боку да ещё опираясь на пулемёт.    А парни-то со своими автоматиками да РПК на пузе всё занятие проползали.    Зато теперь все тащат "пушинки" АКС, а мне ПК отбил уже все ноги.       Грустно смотрю вниз на свои ботинки- эту пыль теперь, похоже, никогда не отчистить....    Входим на территорию полка...    И вдруг "Синяя птица":       Я иду тебе навстречу росными лугами    Радость падает на плечи жёлтыми утрами    Знаю, ждёшь меня ты где-то у любви во власти    Посреди цветов и лета, посредине счастья       В плотном, знойном ферганском воздухе словно повеяло ветерком.    Ветерком откуда-то из той жизни, которая была ещё так недавно и которой, кажется, никогда больше не будет.    А будет только бритва "улыбка" по утрам-фирменный прикол ВДВ, когда недобритые неумелой рукой волосинки под носом зажимают пружинистой шпилькой от парашютного прибора и выдёргивают. Ты дёргаешься от боли, но вроде как "улыбаешься".    Или пресловутое "Закончить приём пищи, выходи строиться!"- а мы только успели зайти в столовую и разложить в миски воду с капустой...    Или "крокодильчик" перед отбоем.       Все эти маленькие радости армейской жизни, благодаря которым, видимо, из нас и предполагается вырастить грозу и гордость Вооружённых Сил.    Они сейчас-реальность.    Всё, что было до этого кажется сном. Да и было ли оно?    Было ли такое, что и для нас звучали эти песни?       Я иду тебе навстречу по лесистым тропам    Зажигает листьев свечи золотистый тополь    Он так ярко зеленеет и звенит листвою    Чтобы встретиться скорее нам пришлось с тобою       О чём подумали, кого вспомнили в этот момент идущие рядом пацаны?       Не знаю. И никогда не узнаю-каждый прячет это глубоко в себе, внутри.    Там, куда не добраться на утреннем осмотре ни Рыбе, ни Бобру, ни Путе.    Наши сержанты могут только отобрать и порвать письма из дома, найденные в карманах.    Последнюю ниточку, связывающую нас с "той" жизнью.    Хотя нет уже никакой "той" жизни, есть только эта, где ты-"тело"....       -"Эй, тело, ко мне бегом, марш!"       Да нет, есть! Есть!    Где-то там, под х/б, под тельником, внутри живёт что-то светлое, чистое, неподвластное хозяевам нашей теперешней жизни.    Да, мы "тела", но в нас всё ещё живы души.    И вот этого у нас не отобрать...    Не знаю, не знаю, как описать это чувство.    Светлая грусть? Тоска по дому? Полёт мечты?    Нет у меня таких слов- описать это.    Да и нужно ли- кто может, тот поймёт и без слов...    А кто испытал-не забудет...       Уж не знаю, случайно ли так получалось или специально ставил в одно и то же время эту песню клубный радист, но только весь июнь возвращаемся мы с занятий под "Я иду тебе навстречу"....       Каждый день идём мы под неё навстречу Афгану.    Шаг за шагом, он всё ближе и ближе.       Мы ещё пока только "играем" в войну. Только готовимся к ней.    Но она уже потихоньку даёт себя знать.    Вот сержант читает нам письма наших предшественников.    Тех, кто до нас держал здесь "крокодильчика", выбегал строиться, пел от восторга под раскрывшимся куполом парашюта, обдирал в кровь колени на тактике.       Тех, кто как и мы устало и понуро входил в полк и оживал, услышав ту же песню. Кто прошёл перед нами навстречу войне.       Они в Афгане всего полгода, но уже пишут о чьей-то гибели.    А ведь этот пацан из "нашего" отделения.    Кто-то из нас спит сейчас на его койке и таскает его автомат.    И скоро нам туда же, где он погиб.       Вот кто-то из них присылает в письме листок с текстом "афганской" песни.       От зимы до зимы здесь жара и туман    Лезут в гору ЗИЛы, надрывая кардан    Автоматы в руках, передёрнут затвор    Не остаться в горах-хоть молись на мотор       Правда, "афганские" только слова- мелодия-то знакомая.    Причём неожиданно знакомая...    "What can I do?", так пели в одном из своих хитов конца 70-х "Smokie".    "Нет я не жду", вторили в альбоме русских перепевок западных хитов "Весёлые ребята".    "Водки найду!", куражась переделывали мы припев их песни.    Но это там, на гражданке.    А здесь у этой песни другой припев и другой "перепев"       Афганистан, Афганистан    Письма редко приходят отсюда домой.    Афганистан, Афганистан,    Не одна мать- старушка зальётся горючей слезой       В письме однокласснику пишу:    "Учи аккорды "What can I do?", Гаврюха. Есть хороший новый текст. Вернусь-споём..."    Теперь "вернусь" для нас уже наполнено другим смыслом....    Скоро, скоро нам туда, где уже гибнут наши предшественники из 6-й УПДР.    Хотя многие пишут домой про Германию, про Монголию.    А в голове у каждого:       А в родимом краю уж сады расцвели    Там тепло и светло от родимой земли    Ждите девушки нас, мама вытри глаза    Мы ведь живы ещё, мы вернёмся назад...       И день за днём-тактика, тактика, тактика....       "Уносишь ты меня, скажи куда..."       В июле нас на несколько недель вывозят в горный центр в соседнюю Киргизию. В ту самую Ошскую область, где уже много лет регулярно делят что-то руг с другом Киргизия и Узбекистан.    Мы славно налазались по горам. И уже чуть лучше представляем, что ждёт нас в очень скором уже теперь будущем.    Можно сколько угодно рассказывать про горы и можно даже вполне представить себе, как трудно должно быть лезть по склону с рюкзаком набитым камнями. Но только оказавшись на этом склоне реально с реальным рюкзаком с реальными камнями, ты понимаешь, что все твои прежние знания и представления о горах ничего общего с реальностью не имели.    И какой бы романтикой ни было окутано твоё представление о войне, хоть раз забравшись на этот склон, ты даже задумываться боишься, как это будет, когда сверху в тебя ещё кто-то станет стрелять.    Это нереально себе представить. Потому что и без всякого обстрела ты "умираешь" не добравшись ещё и до середины склона.       В горном центре наши "взъёбдренажи" наполняются всё же куда большим практическим смыслом, чем в полку. Более того, все мы с удовольствием бы сейчас хоть сто раз пробежались бы под "Гуляку" и хоть с утра до ночи бы строились.    Но этим блаженным мечтам никогда уже не суждено сбыться. Потому что в полк мы больше не вернёмся.    После горного центра мы окажемся в своих казармах только для того, чтобы привести их в порядок и устранить следы запустения, вызванного нашим отсутствием. Сразу после этого практически всех нас увозят в учебный центр.    Он расположен сразу на выезде из Ферганы. Недалеко от аэродрома, с которого взлетали наши Ан-12 во время прыжков и за тем бесконечным полем, где мы занимались тактикой. То есть нас как бы просто вывозят из полка за город.    Учебный центр- это большая одноэтажная казарма, столовая, клуб и ещё несколько каких-то зданий, назначение которых мне не очень понятно.    Как поначалу не очень понятен и смысл нашего здесь пребывания.    Тем более в составе одной роты .    Странно и то, что после полка и горного центра дрючат здесь ощутимо меньше. Но это радует. Как радует и то, что радист местного клуба- похоже брат близнец того, что в полку. Фанат группы "Синяя птица"    Только песня любимая у него другая.    Каждый день по несколько раз над расположившимися в намертво выжженной солнцем степи казармами раздаётся:       Ах, белый теплоход, гудка тревожный бас    Печалит за кормой сиянье синих глаз    Ах белый теплоход, бегущая волна    Уносишь ты меня, скажи куда?       Впрочем, очень скоро становится ясно, зачем мы здесь.    На самом деле этот "учебный центр" что-то типа чистилища перед отправкой в Афганистан.    Пока что-только для нашей 6-й роты.    От двух других рот батальона она отличается тем, что в полном составе отправляется в Афганистан уже спустя три месяца.    Всё как обещал тот самый коренастый сержант в конце апреля.    А это и был старшина нашей роты Малышев. Не обманул...       Через несколько дней начнутся отправки.    Уже витают в воздухе незнакомые, чужие и непривычные пока названия Гардез, Джелалабад, Кандагар.    Именно в этих афганских городах находятся десантно-штурмовые бригады и батальоны. И именно туда вскоре отправимся мы все.    Кому куда выпадет. Кто в какую отправку попадёт.    Нам пока всё равно: Гардез, Джелалабад. Кандагар    Для нас это пока ничего не говорящие чужие названии.    Скоро, скоро станут они родными навек.    Через несколько дней судьба разбросает нас по Афганистану.    Через несколько дней- на войну, куда мы несколько месяцев готовились.       А пока нам выдали кучу новых непривычных и ненужных нам сейчас шмоток: шинели, бушлаты, парадки, шапки.    Казалось бы, на дворе конец июля, жара под 50....    Зачем?    Но мы уже знаем- в армии нет слова "зачем?". Есть слово "надо"       И мы погружаемся в довольно непривычные занятия.    (Как вскоре окажется- и совершенно бессмысленные.    Но, опять же-мы в армии. Надо, значит надо...)       Макая в хлорку спички, мы "клеймим" всё это хозяйство, старательно выводя на изнанке свои фамилию и инициалы.    Все "нулёвые" вещи, которые мы сумеем довезти до бригады, навеки сгинут в ротной каптёрке и мы никогда больше с ними не встретимся.       Мы пришиваем шевроны, погоны и петлицы на парадки и шинели.    Нам невдомёк, что кто-то уже месяца через три поедет во всём этом домой.    С войны-на Родину.       И на этих самых шинелях, висящих на спинках двухъярусных коек, мы же будем делать "дембельский начёс" для осенников призыва 1982 года....    Чтобы шинели их были "мохнатыми" и нарядными.    Как положено гвардейцам-десантникам.       А вся "красота", которую мы пришиваем, мучительно прокалывая пальцы, сопя и по-детски высунув язык, будет с этих шинелей оторвана.    А на её место, возможно снова кем-то из нас, будет уже пришито всё предназначенное специально для парадки , "нарядное", "дембельское":       И погон-с пластмассовой вставкой, обшитый стропой, с обтянутыми красной ниткой лычками.    И шеврон- с надписью "Афганистан" и годами службы.       И вставлять, обшивать, оттягивать и вырезать всё это неуставное дембельское великолепие будем тоже мы.    Несколько месяцев назад прибывшие из Союза молодые бойцы, или , на афганском армейском жаргоне "шнуры".    Обалдевшие и от того, куда мы попали и от того, как нас встретили.       Но ничего этого мы не знаем пока . Да нам и неважно.    Нам достаточно того, что нас оставили на время в покое...       Ах, белый теплоход, гудка тревожный бас    Печалит за кормой сиянье синих глаз    Ах белый теплоход, бегущая волна    Уносишь ты меня, скажи куда?       "Я иду тебе навстречу" и "Белый теплоход" до сих пор популярны.    Их часто крутят по радио. "Ретро" 80-х теперь в моде.    Под них "зажигают" шумные компании.    Бывает, "зажигаем" и мы с Пахомом.    Но, каждый раз глядя в этот момент на Саню, весел ли он или сосредоточен, я безошибочно знаю, где он сейчас...    Мы с ним шагаем по асфальтовой дорожке Ферганской учебки с занятий по тактике.    Или сидим на тёплом асфальте учебного центра. И скоро нам ТУДА....       Недоброе прощание       В первый день августя каждый из нас уже знает, куда именно.    Примерно половина нашего взвода попадает в первую отправку.    В город Гардез, в 56 десантно-штурмовую бригаду.    Другая половина- в Джелалабад. Несколько человек поедут в Кандагар.       То, что я попадаю именно в Гардез, мне пока без разницы.    Зато радует, что мы по-прежнему вместе и с Пахомом, с Валерой Лункиным, с Индейцем, Мартыном. С теми, с кем успели уже скорешиться за эти три месяца.    А вот Валера Мищенко и Петя Еремеев грустят. Один попал в Гардез, другой- в Джелалабад.    Они ещё с гражданки дружат. Призвались вместе. И вот-расстаются.       Почему нельзя отправлять нас вместе целыми взводами или хотя бы отделениями, по 15-20 человек, мне непонятно.    Непонятно, зачем нужно разлучать сдружившихся и притеревшихся друг с другом пацанов? Зачем резать по живому, разлучая друзей, которые может быть никогда больше и не увидятся?    Впрочем, непонятно мне всё это сегодня. А тогда никаких "зачем?" и "почему?" у меня не возникает. За три месяца я хорошо выучил ответ...       Первая отправка- 3 августа.    Так что мы ещё успеваем отметить на Родине новый пока для нас праздник-День ВДВ. В моём случае-праздник двойной.    Можно сказать квинтэссенция исполнения юношеской мечты- сегодня день ВДВ, завтра- окажусь в Афганистане.    Впрочем, лично мне этот триумф воли родная армия умудрилась обосрать.       Лет с десяти мои любимые конфеты-соевые батончики.    Могу их есть в неограниченных количествах. Только подтаскивай.    И надо же было так угадать родному командованию, что на праздничном обеде новоиспечённых воинов-интернационалистов решили побаловать....именно этими конфетами!    Радости моей не было границ! Чего не скажешь про большинство моих товарищей. Мало кто разделял мои кондитерские пристрастия.    Так оно и к лучшему. Все, с кем я сидел за одним столом и кто заметил мой светящийся радостью взгляд, свои батончики сгребли с собой.    Видимо, в честь предстоявшей завтра чуть ли не половине взвода отправки, сержанты не стали шмонать нас на выходе из столовой.    Вопреки обыкновению.    Обычно это делалось для того, чтобы никто из гвардейцев, которым толком не давали поесть, не затаривал по карманам куски хлеба.    Для чистоты эксперимента,, так сказать.    Вот лучше бы им и напоследок не отступать от этой замечательной традиции ....    Но нет- они как будто не видят, как братка ссыпает мне свои батончики. А надо сказать, что и свои я в столовке есть не стал. Решил отведать в обстановке, более подходящей столь торжественному случаю.    Но став объектом невиданной щедрости товарищей и снисходительности сержантов, я дал слабину и решил, что уж один -то батончик я могу употребить немедленно. Я же три месяца их не ел! Не видел даже!!!!    Разворачиваю, трепеща от предвкушения обёртку, попутно отмечая., что на гражданке даже обёртки батончиков куда более яркие и сочные...    Да и сами конфеты куда более "жизнеутверждающего" цвета. А армейские- какие-то бледные, невыразительные...    Параллельно этим глубоким мыслям разламываю батончик и уже ничего почти не замечая вокруг несу ко рту...    Хорошо, что "почти". Как ни блаженно мне сейчас, но не заметить жирного белого червяка, вылезающего из самой середины конфеты, невозможно...    Вот облом! Надо ж так нарваться! Тьфу! Чтобы загладить мимолётную неприятность тут же разворачиваю и разламываю второй батончик. И уже предусмотрительно рассматриваю разлом...    Та же фигня....    Короче, червивые они оказались все. Видать долго ждали своего часа...    С Днём ВДВ тебя, воин! Счастливой дороги в Афганистан, гвардеец!       В-общем радость от долгожданной отправки в Афганистан мне подпортили.    Зато всё остальное складывается наилучшим образом- завтра, наконец-то, буду там. Так что в целом жизнь прекрасна!    Тем более, что в Афгане-то всего этого дурдома как в учебке наверняка нет. Там же война. Там всё по-настоящему. Там все как братья.    Скорее бы уже...       "Летите, голуби, летите..."       Вот и настал этот день.    Отправка....    Ферганский аэропорт, построение на взлётке, последняя проверка.       Жуткая жара и как сквозь вату причитания этого дебила.    Неужто он не понимает, что поздняк метаться?    Да и смысл?    Вот даже не могу вспомнить, чем всё кончилось в итоге. Врать не стану.    Знаю только, что в бригаде я его потом видел.    То ли сам заглох. То ли слушать мы его перестали- не до него....    Как не хорохорься, а понимаем ведь, куда летим и зачем...    Мы уже не здесь-мысленно мы уже там. Хотя и не знаем, какое оно- "там"    Три часа лёту- и узнаем.       Приятный сюрприз- борт гражданский.    Все дела- газировка, стюардессы...    Правда, смотрят на нас как-то странно.    Я тогда подумал, что из-за панам наших дурацких.    За три месяца бесконечной беготни, пыли, пота, они уже вообще ни на что не похожи.. Даже на клоунские колпаки. Унылое, в-общем, зрелище...       Потом, много позже понял:    Мы ведь не первые такие у них были.    И знали они, куда летим. И ТАМ они уже бывали.    И видели, наверное, в Кабуле как кому-то из нас возвращаться предстоит...    Другими самолётами. В другой "упаковке"...       А вот у нас при виде "слабого пола" все тяжёлые мысли улетучились.    Нам же по 18 всего. А кто в 18 о плохом задумывается?....    Опять же, музычка в салоне играет...       Прислушался:       "Летите голуби, летите...."       Помню, подумал: "Интересное совпадение... Символичное..."       Да нет, насчёт "символичное" это я уже потом, конечно, додумал....    Потому что полный текст песни нашёл я, уже только вернувшись домой.    Ну, не бывает таких совпадений! ТАКОГО символизма!    Никогда бы не поверил, что история эта непридуманная!!!    Если бы это не я сам сидел в салоне ТУ-154 в аэропорту Ферганы 3 августа 1984 года, отправляясь в Афган    И не я лично слышал доносящуюся из динамиков песню.    Ну, сейчас сами поймёте....       Летите, голуби, летите    Для вас нигде преграды нет!    Несите, голуби, несите    Народам мира наш привет!       Пусть над землёю ветер стонет,    Пусть в чёрных тучах небосвод-    В пути вас коршун не догонит    С пути вас буря не собьёт       Во имя счастья и свободы    Летите, голуби. Вперёд!    Глядят с надеждою народы    На ваш стремительный полёт       Летите, голуби, летите    В лучах зари и в грозной мгле    Зовите, голуби. Зовите    К труду и миру на земле.       Гениально....    Как потом выяснил- песня из к/ф "Мы за мир"....    Ну, а под какую ещё песню лететь воинам-интернационалистам в Афган?.....       А ещё, помню, подумал: "Ну, что, полетели... Интересно, когда назад?".       "Назад" будет 11 августа 1986-го....    Только "голуби" из того самолёта вернуться не все....       ТАМ    (3 августа 1984, Кабул, аэродром, пересыльный пункт)       Самолёт помню плохо-как-то придавило меня.    Не от полёта придавило, а от мыслей всяких, с которыми один на один остался. От которых никуда не денешься, хоть бы ты и с пелёнок мечтал на войну попасть.    И ни стюардессы от этих мыслей не отвлекали уже, ни газировка....    Ярко запомнился только один момент, когда в самолёте по громкой связи объявили, что мы пересекли границу Союза Советских Социалистических Республик...    Уж не знаю, что мы там должны были при этом испытать. И понимаю, что объявили это не для нас специально, а просто потому, что так положено.    Хотя в самолёте-то никого кроме нас больше не было из пассажиров-получается, что вроде как для нас.    Мол, всё, ребятки, назад пути нет. Хотя и так его уже не было...       А внизу потянулся унылый однообразный пейзаж. Точнее сказать, отсутствие пейзажа. Бесконечные горы, горы, горы.......       В-общем, тоска внутри, тоска снаружи.    Хотя я знал-это пройдёт. Это как в самолёте, перед прыжком, когда в ожидании сирены и команды выпускающего что-то сжимается внутри и возникает там какая-то пустота...    А потом звучит сирена, ты делаешь шаг, прыгаешь....и сразу становится легко и радостно. И ты безмерно счастлив.    Так уже было на прыжках в Союзе в феврале, так было на прыжках в Фергане в июне, так будет и сейчас. Хотя и нет у меня за спиной парашюта.       И вот наш ТУ-154 приземляется.    Гражданский самолёт-последнее, что связывает нас уже теперь не только с гражданской жизнью, но и с Союзом. На два долгих года "Союз" станет лишь мечтой, заклинанием, путеводной звездой. Местом, куда нужно обязательно вернуться, но так не хочется вернуться раньше положенного строка.....    Самолёт глушит турбины и подкатывается к кромке взлётки. Двери открываются....но ожидаемого трапа нет. Из двери свешивается вниз какая-то хлипкая лесенка без перил, даже не достающая до земли. Майор-сопровождающий зычным голосом подгоняет каждого из нас быстрее прыгать на землю. Как хлестает словами, как палкой лупит.    Высота, в-общем, немаленькая, но страх поиметь проблемы с резким майором. перевешивает страх удариться при падении. Он вообще как-то сразу изменился, оказавшись в Афганистане. Даже не верится, что ещё сегодня утром этот самый человек что-то там мурлыкал себе под нос.    И уже через несколько минут мы все стоим на афганской земле. Вот так неромантично и произошла моя встреча с мифическим Афганом.    Может потому таким неромантичным будет через два года и прощание....    Насколько осязаемы ощущения последних минут в Союзе, настолько же мутны и невыразительны мои самые первые впечатления от Афганистана.       Точнее не так- они какие-то полубредовые. Как больные сны в детстве, когда температуришь. Всё какое-то неральное, недоброе и тревожное. Догадываешься, что это сон, а проснуться не получается.       Второе, что вроде запомнил- каких-то дембелей внизу. Нет, правда- это не из кино, это точно так было. И совсем не как в кино.    Потому что они не смотрели на нас суровыми, но проникновенными взглядами дембелей- "старших братьев" из советских фильмов 80-х    И не были злобными дембелями-"упырями" российских фильмов 90-х       Нет, они вообще на нас не смотрели. Даже сквозь нас.    Нас как будто не было. Или мы были миражами в дрожащем от зноя воздухе.    Бесплотными и безликими духами.    Вот это я точно запомнил.    И ещё запомнил, что мне это как-то не понравилось. Это совсем не соответствовало тому, чего я ждал. Как представлял себе этот момент.    Даже несмотря на три месяца в учебке, за которые "Пионерская зорька" в жопе, как говаривал Капа, у меня существенно поутихла.       И всё же в "моём" Афгане все должно было случиться как-то по-другому...       Следующая отчётливая картинка-мы стоим строем вдоль кроватей в какой-то палатке и наш майор даёт нам ценные указания.    Среди прочего, майор подтверждает, что мы-таки в Кабуле, на "пересылке".    И далее сообщает о том, что в Гардез мы полетим не раньше, чем завтра и что ночевать, стало быть, нам предстоит здесь. И что здесь нужно не щёлкать хлебалами и не шарится где попало, потому что мигом утащат за колючку духи или "обуют" свои.    Про духов, которые могут утащить уже прямо отсюда, слышать странно, но в целом понятно. Не очень понятно, как и зачем будут "обувать" свои.    И непонимание это, видно, читается по нашим лицам.    Тут майор начинает заводиться:       - Не дай Бог, сука, у кого-то что-то отберут из обмундирования! Пойдёте поссать- это вон в том железном ангаре- идити вдвоём с кем-нибудь. И за мешками своими смотрите-за казённое имущество отвечаете головой!    Не довезёте до бригады- пиздец вам там будет!       Насыщенность этого текста непонятными нам смыслами настолько велика, что граничит с бессмыслицей.    Почему и зачем кто-то должен у нас что-то отбирать?    Почему поссать нельзя индивидуально?    И откуда исходит угроза нашим мешкам?       Но додумать об этом мы не успеваем.    В это время что-то с шуршанием пролетает над палаткой.    С одной стороны, судя по звуку, высоко, но с другой- как будто прямо у нас над головами. Потом ещё и ещё. От этого звука хочется, как минимум, пригнуться. Но майор наш стоит прямо , стоим и мы....    Хотя в том, что это артиллерийские снаряды уже никто не сомневается. Но судя по его спокойствию и отсутствию звука разрывов, обстреливают не нас, а мы. Вот это "мы" как-то очень естественно возникает в голове.    Всё же не зря мы три месяца каждый день думали об этом. Ну, не то чтобы прям думали, но помнили постоянно, что у нас впереди. И потому так сравнительно легко внутренне "ощутили" себя частью воюющей армии.    Хотя спокойнее-то от этого не стало.    Как и от всего сказанного майором. Который, решив, что достаточно нас застращал, на время удаляется из палатки. При этом хоть как-то отреагировать на шуршание в небе он даже не подумал- как будто и не слышал ничего.    Причина его беспокойства по поводу наших хождений и сбережения казённого имущества выяснилась очень скоро.       Та же палатка, те же мы вдоль коек. Только на улице стемнело.    Кто-то из наших уже без панамы. Кто-то- с бланшем под глазом.    А у кого-то из всего содержимого вещмешка остался только тонкий ремешок, тренчик, которым он был перетянут.    Самыми популярным объектом охоты стали сапоги, береты, шапки и шинели.    И вот майор отчитывает кого-то и стращает тем, что ночь тому предстоит провести в ямы с хлоркой:       -Потому что ты, блядь, не солдат, ты преступник! Ты просрал казённое имущество!       Так, а ведь я уже где-то слышал это.... Где ж это было?       Вспомнил! Апрель, нас только привезли в учебку, ночь мы провели в клубе части и ночью с кого-то из парней сняли гражданку. И точно такими же словами, с такими же оборотами нас распекал тогда точно такой же майор.    Уж не этот ли?    Понятно. Значит, декорации меняются- пьеса та же....    Интересно, всё остальное здесь тоже "также"?    Да нет, не может быть. Вот доедем завтра до бригады уж там-то всё наладится....    Мы провели на пересылке меньше суток. Всё произошедшее там почти стёрлось из памяти. И только два ощущения прочно засели внутри:       Во-первых - напряжённая тревога. Она сменила заползшую внутрь каждого из нас в утро отправки неясную тоску.    А во-вторых- ощущение, что что-то не так. Оно потеснило во мне уверенность, что в Афганистане всё обретёт смысл и станет больше похоже на то, о чём я мечтал..       Царапнуло где-то внутри: "А может я это всё придумал?"    Про Афган, про войну, про воинское братство?       "Сам придумал-сам поверил", как говорила острая на язык Женька, когда я слишком увлекался фантазией, что она моя девушка и будет меня ждать. Хотя знал ведь-она "кошка, которая гуляет сама по себе"       Может и правда это всё "Пионерская зорька" у меня, в жопе- прав был Капа?    И правы те, кто правдами и неправдами отмазывает сыновей от Афгана?    И нет здесь никакой романтики- только смерть и гробы цинковые?    И ничему я здесь не научусь, ничего не пойму-только время потеряю.    В лучшем случае, время.....       Но я, конечно, отогнал от себя эти мысли.    Нет, не может быть! Не может быть, чтобы меня обманули все фильмы и все книги, где мне про это рассказывали и на это настраивали!    Не может быть, чтобы всё это было лишь придумкой для таких , как я!       И потом, ведь мы же ещё не добрались до Гардеза....       На следующее утро нас выводят за ворота пересылки и ведут к двум огромным вертолётам. Я таких никогда раньше не видел- размером с трёхэтажный дом, наверное. Даже не верится, что эта неуклюжая махина может летать.    Вскоре убеждаюсь- ещё как может. Издаёт при этом совершенно неописуемый сипло-клекочущий звук- как огромная мифическая птица.    Аж в животе от него начинает посасывать и начинаешь вибрировать вместе с обшивкой вертолёта. Особенно на взлёте.    Как позже узнаю- прозвище у этих вертолётов "коровы". А официально-Ми-6. Немало пришлось мне на них полетать, больше, чем хотелось бы...       И вот за сорок минут эта корова доставляет нас в своём чреве в Гардез.    Сидим мы у неё в пузе на полу, так что в иллюминатор не выглянешь.    Над чем летим и куда приземляемся-не видно....    Открываются огромные створки рампы и мы, дробно стуча ботинками по металлическим сходням, спускаемся на землю.    Вот мы и в Гардезе.....       ГАРДЕЗ    (август-октябрь 1984)       Прибытие в бригаду осталось в моей памяти как бредовый, горячечный сон.       Густое, колеблющееся марево над взлёткой, устланной рифлёными железными листами.    Мы, неуверенной толпой бредущие в этом мареве в сторону клуба.    И мечущиеся, словно злые духи, вокруг нас какие-то неистовые личности.    "Вешайтесь, молодые!"    Очень мило....    Если Фергана и оставила во мне какие-то остатки романтики, то и они улетучиваются с невероятной быстротой, растворяясь в этом мареве и этих злобных заклинаниях:    "Вешайтесь, шнуры!!!"       Заводят в какой-то капонир, крытый железом. Оказывается это клуб.    Рассаживают нас внутри по лавкам. А кровожадные неистовые личности продолжают толпиться за дверями, снаружи. И кажется, как стая волков готовы разорвать нас на части, стоит только выйти за дверь.       Первым к нам обращается седой подполковник. Я его сразу узнал.    Ну, то есть не узнал, а понял, на кого он похож.    Был такой актёр Евгений Лебедев, Кутузова играл в "Эскадроне гусар летучих" и в других фильмах тоже.    Седой весь и брови такие густые и седые.    Такой насупленный, но добрый в душе дед-генерал.    Тут он, правда, был с погонами подполкоаника на полевой форме, но это ничего не меняло- сходство сто процентное.    Меня прям как-то отпустило слегка, как увидел его- ну вот, первый персонаж из того "кина", которое я сам в своей голове уже несколько лет про Афган снимал. Вот так я и представлял сурового и надежного командира, "слугу царю, отца солдатам". Ну вот, сейчас всё и начнёт налаживаться...    И тут он, абсолютно с интонацией и мимикой народного ариста СССР Евгения Лебедева произносит:       -Бойцы, вы прибыли в 56-ю Отдельную Гвардейскую Десантно-Штурмовую Бригаду. Поздравляю с прибытием! Вам повезло, часть у нас боевая. Мы одно из подразделений 40-й армии, которое проводит на боевых действиях больше времени, чем в пункте постоянной дислокации.    Эти его слова стали ещё одним подтверждением того, что мои надежды начинают сбываться... но уже следующими он меня "сбивает на взлёте":       - И ещё мы удерживаем первенство в 40-й армии по количеству сломанных челюстей.....       Было не очень ясно, ставит ли они оба этих достижения на одну доску.    Но совершенно ясно, что ни в одном из пунктов не шутит.       В-общем вдохновил...    Потом началось распределение по ротам.    "Покупатели" уже внимательно присматриваются к нам.    Первыми отбирают бойцов представители разведроты.    Так уже здесь, с первого же дня ,задаётся своего иерархия.    Причём вполне объективная: в разведку уходят самые крепкие парни. И те, кто на гражданке серьёзно занимался спортом, прежде всего борьбой.    Потом очередь сапёрной роты.       Остальных распределяет по ротам бровастый подполковник, заглядывая в какой-то разлинованный лист ватмана с кучей пометок.       Три месяца назад тоже самое происходило на сцене летнего клуба ферганской учебки.    За одну секунду, двумя словами сидящий на сцене офицер предопределял кому и когда ехать в Афган, а кому служить в Союзе.       Здесь второй раз происходит эта своеобразная "раздача судеб"-кого куда....    Ведь от этого распределения зависит то, в чём будет состоять твоя жизнь ближайшие почти два года.    Каких-то 15 минут назад мы были курсантами 6 учебной роты, а теперь стали разведчиками, сапёрами, связистами, бойцами одной из парашютно-десантных или десантно-штурмовых рот 1-го, 3-го или 4-го батальонов.    Нам ещё мало что говорят эти номера и названия.    Лишь одно мы чётко осознаём- начинается совсем другая жизнь...       Жизнь в очередной раз перетасовывает нас как колоду.    Впрочем, мне новый расклад вполне по душе.    Мы с Пахомом в одной роте- 2-й парашютно-десантной.    Ещё с нами Вовка Мордвинов, Олег Никулин и Юрка Лысюк из бывшего 4 взвода. Все земляки-москвичи.    И несколько парней, которые в Фергане были в 4-й или 5-й роте.    Вот уж у кого была в лотерея так лотерея.    Ведь это только 6-я рота через три месяца отправлялась в Афган вся    А из 4-й и 5-й только четверть курсантов уезжала в августе, а остальные- в ноябре. Так что кореша наших новых однокашников ещё три месяца будут служить в Союзе.       Нас, зачисленных во 2ПДР, как ни странно забирает только какой-то сержант. Хотя из остальных рот за молодыми прислали офицеров.       Палатки роты в паре сотен метров от клуба, так что скоро всё проясняется. Палатки пусты, сержант - прикомандированный из охранения.    А рота наша- на боевых и когда вернётся неизвестно.       Так что "вешаться" нам предстоит начать несколько позже.    Впрочем, мы толком не понимаем, что это значит....    А пока потихоньку привыкаем к бригадной жизни.       Живём все вместе в одной из ротных палаток. Здесь напоминает о том, что "хозяева" отсутствуют уже довольно давно, а собирались довольно сумбурно. На кроватях нет белья, только матрасы и несколько одеял, тумбочки выдвинуты в центральный проход, половина из них распахнуты.    На полу разбросаны какие-то блокноты, листки, письма....       Ночевать сержант уходит к себе на противотанковую батарею. Уходя он, назначает дневальных и оставляет им часы, чтобы знали, когда менять друг друга ночью.    В отличие от находящихся в бригаде соседей, первой и третьей роты, дневальные которых в бронежилете, каске и с автоматом бродят всю ночь на улице, наши дневальные дежурят внутри палатки. В одну из ночей выпадает и моя очередь дневалить.    Заступаю уже перед самым рассветом и начинаю сонно бродить по палатке взад-вперёд, от тамбура к тамбуру, зябко поёживаясь- на дворе середина августа, но по ночам не жарко. Всё-таки горы- выше 2500 метров стоит бригада. Да и разница температур сказывается- после дневной жары за 40 ночью мёрзнешь и при 25...    Но скоро в окна палатки пробиваются первые лучи солнца и становиться веселее. Это время всегда наполняет меня какой-то внутренней радостью.    В углу палатки подбираю с пола небольшой блокнот. Открываю.    Он весь исписан стихами, словами каких-то песен.    Почерк крупный, полудетский. Масса ошибок в словах...    Но, читая такие слова, забываю про все ошибки...       "Союз, аэродром. Огни горят и мы взлетаем.    С тоскою смотрим вниз и дом родной свой вспоминаем    Летим на полтора, где горы как стена    Летим в Афганистан, где идёт война..."       Ведь это про нас, это ведь мы каких-то несколько дней назад взлетали с ферганского аэродрома, глядели из иллюминатора на родную землю если не с тоской, то точно с тревогой.    Тревогой перед неизвестностью и ожидавшей впереди войной...       "И вот по трапу вниз мы сходим на чужую землю    Где палящий зной и горы словно в дымке дремлют    Страна свистящих пуль и гордых мусульман    Страна седых вершин, это-Афганистан"       И вот мы уже здесь. Где-то под Кабулом, среди тех самых седых вершин воюет сейчас наша рота. Рота, с которой и нам предстоит скоро ходить в эти горы к этим гордым мусульманам.    Эээх, каким-то он окажется, этот свист пуль.....       "А где-то может быть ждёт девчонка    Парня ждёт домой одного    Я верю той девчонке-он вернётся в срок, не раньше    Подарит ей букет цветов и тихо скажет:    "Здравствуй! К тебе сквозь годы шёл, я верил и любил.    Я ждал и побеждал. Посмотри-я живой!"       Всё это уже в позапрошлой жизни-дом, девчонки, цветы.    Ещё в Фергане это казалось хотя бы вчерашним. Всё-таки Союз...       А здесь даже трудно поверить, что всё это по-прежнему существует.    Что едут сейчас по утренней Москве машины, поливают мостовые.    Что бегают по квадратикам паркета в моей комнате солнечные зайчики.    Что где-то там спокойно спят мама, братья, Женька....    Женька, которая хоть и не дождётся, наверное, но которой готов подарить все цветы мира...    Там всё по-прежнему, только нет меня. И не будет ещё очень-очень долго.    Даже подумать страшно-как долго....    Но на душе стало почему-то тепло.    Видно, я неисправимый романтик...       В этом блокноте, в этих бесхитростных стихах-вся моя нынешняя и ближайшая жизнь. Я запомню их навсегда       "Пройдёт немало лет и мир придёт на эту землю    Ну а пока солдат в тельняшке на посту не дремлет    А цепи трассеров врываются во тьму    И взорванный фугас в клочья рвёт тишину...."       Два афганских года и два десятка последующих так и не затёрли в голове картинку, на которой ушастый, стриженный мальчик читает стихи про войну, на которой так мечтал оказаться и вот оказался...       Так и осталось в моей памяти то утро- тёплым, светлым и трогательным.    Утро, когда я осознал, что теперь Афганистан-это и моя жизнь...    Правда, это было, пожалуй, последнее тепло души на многие месяцы.    Скоро вернулась с боевых рота....и мы поняли, что значит "вешаться"...       Начались самые, пожалуй, тяжёлые полгода моей жизни. Полгода, когда первый и последний раз в жизни задумался - не лучше ли не жить вообще, чем "жить" так...    Ты-"шнур".    Ты- никто и звать никак...    А если нужен, есть универсальный оклик для любого из нас: "Один!..."    -Один! Сигарету!..    -Один! Воды!...    И не дай Бог не будет через минуту сигареты, воды, листка, ручки, иголки, подшивы, щётки и ещё чёрт его знает чего....    -Сюда иди, сука, нагнулся! Шею расслабил, мотаешь головой....       Хрясь ребром ладони по нагнутой шее! ....    И так-день за днём, неделя за неделей.....    Беспросветные, безнадёжные, одинаковые...       Чужая боль    (октябрь 1984, Кабул, Центральный военный госпиталь)       Следующие месяца полтора вычеркнуты из моей жизни. напрочь    Потому что не было её, жизни. Было выживание. На грани, на пределе.    Даже воспоминания о том времени только чёрно-белые.       Хотя нет, одно цветное имеется...       Сентябрь, мы всей ротой рысачим где-то на окраине бригады- тактика.    Днём ещё очень жарко. Мы, молодые, ещё не привыкли к недостатку кислорода на этом высокогорье и еле тащим ноги.    Все в поту, в пыли, увешанные оружием и амуницией.    И вот этим звенящим табуном пробегаем мимо какого-то капонира и....       И видим картину, неожиданнее которой и нереальнее вообразить трудно.    Капонир представляет собой земляную насыпь в форме подковы, высотой метра полтора-два. С углублением внутри около полуметра    В нём может располагаться техника Или храниться боеприпасы.       Но внутри этой подковы лежит бомба. Нет, не авиационная бомба. А секс-бомба!    Да-да! Самая настоящая женщина! И мало того-она ещё и ГОЛАЯ!    Из одежды только тёмные солнцезащитные очки.    И такая она вся спелая, знойная, загорелая...    И ноги при этом так нецеломудренно раздвинула, что даже мы, замотанные до полубессознательного состояния и голодные шнуры как-то встрепенулись.       Уж что там произошло с дембелями, у которых режим дня более щадящий и питание регулярное, а до дома три месяца оставалось-это я судить не берусь. Мне таких подарков под дембель получать не довелось.    Даже на бегу.       Самое смешное, что в замешательство от всего этого пришла совсем даже не она, а мы. Потому что за эти три-четыре секунды мы успели сообразить, что это баба одного из старших офицеров бригады.    Точнее мы-то поняли какого именно, но это неважно сегодня,, спустя столько лет. Тех, кому положены были ППЖ (походно полевые жёны) в бригаде было несколько. И жили они всех в отельных домиках, так называемых "бочках". И ходили к ним туда эти мадамы не особо таясь. И статус их этот вполне устраивал, видимо.    Так что никакого секрета тут особого нет было.       А вот что и сегодня удивительно- это её реакция на нас. Точнее отсутствие какой бы то ни было реакции! Как будто и не пробежали мимо, уставившись на неё, полсотни солдатиков. И ведь даже не прикрылась, пока бежали, даже позу не сменила. Голову тока чуть повернула лениво.    Как будто и не было нас вовсе....    Хотя, на самом деле- а существовал ли для неё кто-то из нас? Вряд ли...       Впрочем, никогда я этого не узнал и не узнаю.    Зато история эта стала единственной цветной вспышкой в моих воспоминаниях о первых месяцах в бригаде       А дальше снова жуткая чёрно-белая беспросветка....       Хрясь ребром ладони по нагнутой шее! ....    И так-день за днём, неделя за неделей.....    Беспросветные, безнадёжные, одинаковые...       И вдруг передышка-госпиталь.    Мы с Пахомом угодили туда почти одновременно, с разницей в несколько дней. И даже в одно отделение. Вот ведь переплелась судьба....       Для нормального человека попасть в больницу-неприятность.    Для молодого солдата очутиться в госпитале- удача.    Если, конечно, целы руки-ноги-голова. У меня целы- мелочи не в счёт...       Центральный военный госпиталь в Кабуле для меня сейчас воплощение рая на земле.    В существование какой-то там мифической гражданки я уже не сильно верю. Да и думать об этом на ближайшие несколько месяцев мне противопоказано. Опасно.    Как опасно задумываться о воде в пустыне- силы отнимает, да и крыша может съехать. О реальном нужно думать, о насущном-как от жажды не сдохнуть, как растянуть оставшиеся глотки.    Госпиталь- как глоток воды из фляги в пустыне. Вода тёплая, вонючая, противная и невкусная. Но на какое-то время поддержит тебя и не даст совсем загнуться....    Здесь тебя нормально кормят, дают нормально спать и по-человечески к тебе относятся.    А с теми, кто пытается относиться ненормально, уже можно "пободаться".    Это в бригаде ты просто "шнур"-здесь ты уже "шнур" из ВДВ. И заложенное в тебя с гражданки фильмами и вбитое за три месяца учебки сержантами представление о собственной исключительности, "элитности" начинает потихоньку проявляться. Особенно, когда ты слегка отъелся, восстановил хотя бы доармейский вес и тебя, крутого нынче дЕсанта, не сдувает ветром...       -Один! Сигарету!       Это уже не обязательно к тебе-уже посмотришь сначала, кто зовёт. Свой, ли, "полосатый" или кто другой. Своему и сигарету принести не в падлу, тем более, что и проблем здесь с этим куда меньше- стрельнуть всегда есть у кого.    Офицеров вокруг навалом и при этом все они расслабленные, не шакалистые, как в бригаде, где мы для них вечный источник проблеми объект вздрючивания..    Да и внешне офмцеры в госпитале куда меньше отличаются от нас.    Пижамы-то одинаковые у всех-синие. И халаты-коричневые. . А в таком наряде 20-ти летнего дембеля от 21-летнего летёхи и не всегда отличишь. У дембелей-то бывает и гонору побольше- он ведь УЖЕ дембель, а тот пока ВСЕГО летёха...    В-общем, нет той дистанции, что в части. Хотя кучкуются офицеры, конечно, и здесь вместе. Так оно и понятно-каждому своё.    Хотя бывает и нам перепадает их "своё".       Именно в госпитале, из "Шарпа" кого-то из офицеров услышал я впервые "афганские" песни. Помню первое удивление-ТАКИЕ песни и из магнитофона?       Кабул далёкий и безжизненная степь    Пейзажи эти надоели мне по горло    Ты многих не дождёшься сыновей    Земля родная, плачь, рыдай от горя       Магнитофон прочно ассоциируется в сознании с гражданкой, но звучащие из него слова совсем не из гражданской жизни...    При этом слова эти такие понятные и близкие.       Поднималась зорька над хребтом горбатым    Пробивалось солнце сквозь туман проклятый    А с рассветом снова по незримым тропам    По земле афганской долго ещё топать       Ох долго, долго ещё топать мне по земле афганской...    А вот те, кто написал слова этих песен уже дома, наверное...    Наверное...    Если живы остались.....    Кабульский центральный военный госпиталь, эта концентрация человеческой боли, страданий, каждый день напоминает о том, что дорога домой будет непростой.    Каждый день привозят сюда кровавые ошмётки афганской мясорубки.    И когда идёт большой поток раненых, на помощь привлекает нележачих больных. И чаще всего наша помощь требуется именно в приёмном покое.    Нередко раненых привозят сюда ещё пахнущих пороховой гарью, ещё не пришедших в себя после шока. И уже обколотых промедолом.    И от этого зрелища тебе, кажется, больнее, чем ему.    И хочется закричать от ужаса раньше, чем закричит от нахлынувшей боли он.       А как не закричать, когда заносишь в приёмную обрубок тела, обгоревший со всех сторон. Он весь, кажется. спёкся, сплавился. Вместо лица- сплошное месиво. Сквозь чёрную корку просвечивает розовое мясо.    Перекладываем его на осмотровый стол. Врач суёт мне в руки фонарик:       -Свети!       Я не сразу понял куда светить и зачем. А врач орёт:       -В глаза свети, идиот! В глаза!!!       А где у него глаза? Где в этом месиве глаза и откуда им там быть?    Врач берёт мою руку и направляет свет в какую-то лишь ему понятную точку. И тут я понимаю, что там, полузалепленный ошмётками горелой кожи действительно глаз. Хотя скорее подобие глаза- какая-то желеобразная масса.       И тут врач начинает с ним.....разговаривать. Хотя это скорее крик, а не разговор:       -Видишь свет? Отвечай. Видишь или нет? Дай знать!       Я даже не понял поначалу, к кому он обращается.    Сообразил только услышав откуда-то из-под этого месива какое-то глухое мычание....    Он реагировал!    Он жил там, под этой коркой!    Внутри этого обрубка, под этим месивом, в котором невозможно было даже приблизительно разглядеть черты человеческого лица.....    Он цеплялся за жизнь, за этот крохотный лучик света снаружи...       Я даже не хочу задумываться, что он чувствовал в этот момент.    Какую испытывал боль.    И не знаю, что было с ним дальше.    И не хочу знать, не хочу думать и догадываться...    Хотя догадываюсь...    Но эта чужая боль сидит во мне все эти почти уже 30 лет    И не утихнет. И не уйдёт никогда. И не забудется...       Танцор диско       Помимо прочих радостей жизни, в виде нормальной еды, сна и человеческого в целом отношения были в госпитале и другие прелести, напоминавшие о давно забытой гражданке.    Кино, например. Причём здесь его можно было воспринимать в исходном, первоначальном предназначении- поход в кино с целью просмотра кинофильма.    Дело в том, что встречи с "важнейшим из искусств" нам изредка устраивали и в Фергане и даже в Гардезе. Но у бойца первого года службы попадание на полтора- два часа в полутёмноё помещение, где его оставляют на это время в покое, вызывает лишь одну реакцию-сугубо рефлекторную и непреодолимую.    Те, кто служил уже заулыбались...-правильно, он засыпает.       Сон этот, конечно, не назовёшь глубоким и спокойным- периодически нужно изображать интерес к происходящему на экране. Ибо отсутствие такового порождает ужасную обиду в отцах-командирах и старших товарищах.    Их желание приобщить молодого солдата к прекрасному столь велико, что низменное стремление этого раздолбая захрючить доставляет им неизъяснимые мучения, непреодолимо перерастающие в злобное шипенье, подзатыльники, тычки под рёбра и тому подобные приёмы приобщения к искусству.    Поэтому для молодых солдат крайне важно выработать систему поочерёдного сна, чтобы волны Морфея не выкашивали их ряды одновременно. Чьи-то головы постоянно должны возвышаться...    Признаюсь, эту науку мы с товарищами освоили идеально, потому как ни одного из просмотренных за первые полгода службы фильмов я не запомнил даже по названию. В смысле не сейчас не помню, а уже на выходе с сеанса не мог вспомнить. Как, собственно, и содержания.    Справедливости ради скажу, что большинство фильмов, просмотренных позже, уже в бодрствующем состоянии, тоже не произвели на меня впечатления. Видимо кто-то очень изощрённо талантливый отбирал и распределял киноленты по частям воюющей 40 армии для просмотра 18-20 летними бойцами.    Помню, например, как уже отслужив года полтора, тем не менее, из последних сил боролся с неподобающим "дедушке" сном на "Женитьбе Бальзаминова". Хотя смотрел потом-вроде хороший фильм, актёры шикарные, все дела.    Но видно всему своё время и место...    Но я отвлёкся. Короче, к моменту попадания в госпиталь кино для нас с Пахомом практически перестало существовать как искусство. Исключительно как возможность похрючить в относительном покое. Поэтому и первое время в госпитале никакого интереса к нему мы не проявляли-спать и так получалось достаточно.    Но, пробыв в госпитале пару недель, мы оказались в команде выздоравливающих. В ней оказывается большинство бойцов, которым уже не нужен постельный режим и особый уход, но которых ещё рановато выписывать. Бойцов из этой команды используют на всевозможных подсобных работах в госпитале.    Уж не знаю чем мы приглянулись дембелю, который заруливал этой командой, но после нескольких "разовых акций" он командировал двух изрядно похудевших шнуров-москвичей на супер блатное местечко- в столовую, где питались работавшие в госпитале гражданские специалисты.       Если госпиталь был раем, то гражданская столовая стала для нас райским садом. Тётка, рулившая там, сильно нас полюбила и всячески старалась облегчить жизнь двум заморышам. (Дай ей Бог здоровья!).    В отделении можно было вообще не появляться. Мы и не появлялись- жили там же, в столовке. Поближе к "хавчику" и подальше от проблем в виде более старших по призыву воинов-интернационалистов.    И вот, в виду такой неожиданно выпавшей на нашу долю лафы, когда удалось временно отъесться и отоспаться, в нас вскоре проснулась и тяга к прекрасному.    Из всех посмотренных в госпитале фильмов запомнил я лишь один-зато навсегда.    Никогда мне не узнать, какие обстоятельства побудили на это ответственных за досуг и отдых бойцов ОКСВА, но в конце октября в ЦВГ завезли индийский "Танцор диско.    Помимо сюжета, в котором добро после долгих и упорных битв побеждает зло, нанося ему звучные удары, проносящиеся в метре от лица, все индийские фильмы похожи огромным количеством песен.    Как очевидно из названия, в "Танцоре диско" было ещё и множество танцев. Танцевал и пел главный герой, его любимая, его конкурент, любимая конкурента. Частью сюжета был даже всемирный чемпионат танцев-диско, на котором танцевали придурковатые европейцы, обезьяноподобные африканцы и, конечно же, неподражаемые индийцы. И именно на этом чемпионате главного героя "переклинивало", он не мог начать танец и любимая пыталась расклинить его ставшей впоследствии хитом песней "Джимми, Джимми".    К чему я так подробно пересказываю индийский фильм, каких сотни и все на одно лицо? Нет-нет, мне не пора снова в госпиталь, на сей раз в отделение психиатрии. Я не сбрендил и не впал в маразм, забыв, о чём рассказываю.       Но вы поймёте меня только тогда, когда и у вас в голове зазвучит эта музыка. Вспомнили? Ритмичная музыка, симпатичная, призывно танцующая девушка....       Джимми, Джимми, Джимми    Аджа, аджа, аджа...       ...И полный зал пацанов в госпитальных пижамах. Забинтованные головы, загипсованные руки, ноги, схваченные железными тисками аппарата Илизарова. Кто-то с костылями, кто-то на каталке...       Джимми, Джимми, Джимми    Аджа, аджа, аджа...       ...Десятки коротко мальчишеских голов и устремлённых на экран глаз. Пацаны пытаются что-то острить, ёрничают по поводу пышных форм героини. Но каждый из них много бы отдал сейчас, чтобы смотреть эту слезливую лабуду в другом месте и в другом окружении.    Всем ли из них суждено потанцевать под диско? Да что там танцевать-ходить нормально, жить нормально.    Да вообще-жить...       Да нет, наверное, сейчас, глядя на экран они не задумываются об этом- они слишком молоды и оптимистичны для этого.    Об этом задумываюсь, спустя годы, я, вновь и вновь, услышав "Джимми, Джимми".    И оказываюсь в кинозале кабульского госпиталя. И снова становлюсь 18-летним молодым солдатом, "шнуром" 56 гвардейской ДШБ.    Получившим такую необходимую передышку и понимающим, что скоро весь этот призрачный рай исчезнет.    Потому что грядёт выписка, а "тариться" в госпитале- это не по мне.    Хотя возвращаться жутко не хочется.    Да нет, не "не хочется"-просто "жутко".    Жутко от того, что приблизившись хоть чуть-чуть к тому, что называется "нормальной жизнью", пусть самую малость отогревшись на этом тепле под "Джимми, Джимми", нужно снова нырять в тёмную ледяную прорубь "шнуровского" существования в бригаде.       Но куда денешься-кончилось кино, кончились песни, кончились добродушные гражданские спецы и сердобольная завстоловой.       Полетели "до дому", будь он не ладен....       Неизвестный солдат.    (ноябрь 1984. Кабул)    Вот и прошли три недели в госпитале.       Как мне нужна была эта передышка.       Как быстро она закончилась...       Как жутко не хочется снова в Гардез, но такова суровая реальность...             Правда, воплотить эту суровую реальность, будучи солдатом, прослужившим полгода, само по себе немалая проблема.       Никакой организованной системы доставки из госпиталей в части нет. Соответственно, как добраться из Кабула в свою часть ты должен беспокоиться сам.       Вот если не доберёшься - ты дезертир.       А как - твои проблемы.       Ограниченному контингенту ты нужен в качестве бойца, в строю, а вне строя- бултыхайся, как хочешь.       Добраться до бригады из Кабула можно двумя способами: либо колонной, идущей до Гардеза, либо вертушками, которые летят в том же направлении.             Мои предпочтения в выборе способа возвращения в бригаду не имеют практически никакого значения. Ведь на колонну меня кто-то должен посадить, а этого "кого-то" у меня среди госпитальных знакомых нет.             Формально же всё, чем Ограниченный контингент в лице Кабульского Центрального военного госпиталя, готов помочь выписанному бойцу, это доставить на аэродром на госпитальной "таблетке" -прямоугольном УАЗике.       Той самой, на которой тебя забирали с этого же аэродрома, куда ты был доставлен вертушкой.       Только тогда ты был пациентом, раненым или больным, и эта "таблетка" становилась средством доставки в оазис относительного спокойствия, тепла, сытости и, главное, хотя бы минимального восприятия тебя как человека.             А теперь ты уже выписан и тем же транспортом тебя из этого оазиса, этой сказки, вышвыривают в полную неизвестность.       Выйдя из госпитального УАЗа, ты автоматически оказываешься в реальном мире, где холодно, голодно и, главное - где ты никто.             Так в начале ноября 84-го года я снова оказался на Кабульском аэродроме, на знаменитой "взлётке".       Высадили меня у каких-то двух скособоченных палаток, обнесённых масксетью. Называлось это "эвакопункт". Заведовал им боец непонятного срока службы и национальности.            -- Куда лететь?             Акцент у него странный, никогда я такого не слышал и даже предположить не могу, откуда он родом. Точно только, что не из Средней Азии.            -- В Гардез.             Реакции никакой. Тут с этим своим непривычным акцентом он задаёт мне самый привычный вопрос:          -- Сколько прослужил?             А я, с дуру, честно отвечаю на своём чисто русском:          -- Полгода...             Естественно, интерес ко мне, как к собеседнику, тут же угасает. Зато теперь я вполне интересую его, как дармовая рабсила - в армии это на уровне инстинкта. Реализовать свой инстинкт он намеревается с помощью некоего подобия метлы, которую суёт мне в руки:         -- Давай-ка, подмети здесь! Скоро полковник Картошкин приедет.             Какой смысл мести голую землю? Хоть бы и в связи с приездом неведомого полковника Картошкина.       Своего рода вариация на тему анекдота про прапорщика, отправляющего солдата мести плац ломом: "Мне надо не чтобы чисто было, а чтоб ты заебался!".             Только заебаться я ещё без него успею, в бригаде. Там своих картошкиных-морковкиных хватает.       Опять же не положено мне, в тельняшке, "припахиваться".       Метлу не беру, отступаю на шаг, прикидывая дальнейшие действия.            -- Ты что, душара, опух? До хуя прослужил?!             Пока он произносит этот стандартный текст, прикидываю, что наварить ему, конечно, можно, если что. Но вот только не ясно, до какой степени моя посадка на вертушку зависит от этого фрукта.            -- Мне на вертушку надо, в Гардез. Я из 56-й бригады. А мести не буду!             От решительности моей он слегка оторопел и, как я минуту назад, неожиданно проговорился:          -- Сегодня вертушек на Гардез не будет. Завтра будут...             Всё, теперь мне не интересны ни он, ни даже полковник Картошкин.       "Командующий эвакопунктом" ещё пытается на своём тарабарском русском чего-то бухтеть, типа обещает "разобраться".       Об этом я подумаю завтра...       Сегодня ловить здесь нечего, начинаем организованный отход.       Направление отхода - находящаяся метрах в трёхстах кабульская пересылка.             Первый раз я был на пересылке в августе, когда нас привезли самолётом из Ферганы, и мы провели здесь ночь, ожидая вертолётов на Гардез.       С тех пор минуло всего три месяца, но, кажется, это было в какой-то другой жизни.       Правда, уже тогда я усвоил, что пересылка - место мрачное и для жизни приспособленное слабо.       Собственно, её неприспособленность для жизни обуславливалась тем, что жить на ней никто и не должен был. Так, перекантоваться.       "Кантовались" в основном либо привезённые из Союза молодые, создавать нормальные условия которым в Советской армии как-то не принято, либо уезжавшие в Союз дембеля, которым всё уже "по барабану".       Ну и ещё такие вот "возвращенцы" из госпиталей, вроде меня, которым "комфорт и уют" тоже, естественно, создавать никто не собирался.       Большинство офицеров ночевали в щитовом модуле у КПП пересылки, а те, кому не хватало там места - в специально отведённой для них палатке. Там ночью топили печь, на кроватях были матрасы, одеяла и т.д.       В остальных палатках, предназначенных для солдат, не топили. При этом где-то были хотя бы матрасы, а где-то- только голые сетки.         Самое смешное, что при всём этом, попасть солдату без сопровождения в этот "рай" было не так уж просто.       Во всяком случае, караульный у КПП пересылки разговаривает со мной очень грозно.       Они вообще очень грозные, все эти вояки из всевозможных взводов охраны всяких штабов, госпиталей и пересылок. Чем дальше от войны, тем более бравый вид и высокомерный тон. А уж рассказов, наверное, на гражданке...             Я с ними потом ещё пересекался несколько раз, в том числе и с этими, пересылочными. Но позже, когда я уже привык смотреть на эту шушеру свысока, а такое они чуют сразу.       Но пока что приходится принять правила игры, где он крутой, а я непонятно кто...            -- Кто такой, что надо?      -- Я из центрального госпиталя, мне надо в Гардез.      -- А чё пешком сюда? А сопровождающий где?      -- Высадили у "эвакопункта", сопровождающий уехал. А там сказали, что вертушек не будет сегодня.      -- Кто сказал?             Мне невдомёк, чего он до меня докапывается, чего допрашивает. Какая, блин, тебе разница, кто сказал. Какой мне смысл врать-то?       Чуть меньше, чем через год я снова окажусь на кабульской пересылке, возвращаясь в Гардез теперь уже из баграмского госпиталя.       Тогда мне, прослужившему почти полтора года, будет уже до того, чтобы вникнуть в устройство пересылочной жизни.       Понять, что здесь одно из мест, где собирается человеческая пена ограниченного контингента. Те, кто не смог пристроиться на "тёплое" место в госпитале, но и в часть возвращаться не спешат.       И плещется здесь эта пена порой месяцами...             Тогда мне станет понятно, почему на каждого бойца, кто пытается проникнуть на пересылку самостоятельно, здесь смотрят с подозрением.             Но это будет через год, а сейчас я ничего этого не знаю и не понимаю.       Впрочем, инстинктивно решаю "подстраховаться", отвечая на вопрос караульного, кто мне сказал про вертушки:          -- Полковник Картошкин.             Вот как оно бывает! Вот ведь где пригодилось "знакомство" на пересылке!       Видно, про Картошкина этот вояка слышал что-то. Сработало!            -- Ладно, проходи...             Как прошёл остаток дня и ночь на пересылке, как вообще устроена жизнь в этом до некоторой степени уникальном "углу" Афганистана - отдельная тема. Но лучше вернусь к ней в другой раз, когда смогу рассказывать с позиции наблюдающего за этой "пеной" со стороны (или свысока).       А пока пришлось в ней вдоволь побарахтаться.             Для начала в столовую решил не ходить.       И правильно сделал - наблюдал потом, как менее предусмотрительные мои "одногодки", пошедшие-таки на поводу у голода и припаханные, естественно, нарядом по столовой, полночи колупались с мытьём посуды от ужина , выносом помоев и так далее. А там и завтрак подоспел...       Ну на хрен- к голоду я привык, а ишачить на каких-то чмырей неохота.       С выбором палатки для сна раздумывать тоже не пришлось.       Я поначалу сунулся в одну, где были хоть матрасы. Но вскоре оказалось, что на пересылку как раз пришло несколько больших партий дембелей.       Днём они, видно, группировались где-то в другом месте, но к ночи стали расползаться по всем "приличным" палаткам. Одной ногой эти парни уже были на гражданке, но другой ещё прочно стояли на земле Афганистана.       И смысл существования молодых солдат видели по-прежнему только в одном - "шуршать".       Сбегав раза три за водой и получив столько же колобах, я понял по их взвинченно-куражистому состоянию, что не успокоятся они всю ночь. Такая перспектива меня не устраивала - отказаться ещё и от сна я был не готов.       Короче говоря, из "цивилизации" я потихоньку свалил и остаток ночи пролязгал зубами на металлической сетке, пытаясь хоть как-то укутаться оставленной здесь кем-то шинелью.       В госпиталь меня увезли в октябре, когда ни бушлатов, ни зимних тельников ещё не выдали. Соответственно, и выписали в том же, только вот уже в ноябре. А это, как говорится, две большие разницы.       К счастью, в палатке оказалось ещё несколько таких же "хитрецов" и мы, сдвинув железные кровати, всю ночь жались друг к другу, как щенки, в поисках призрачного тепла.       Зато никто не "строил", а временами удавалось-таки на некоторое время "отрубиться"...             В общем, ночь провёл вполне сносно.       Правда, утром, спросонья, нас застукали "на месте преступления" (как же, закосили от исполнения своего "шнуровского" долга...).       Наказание, впрочем, оказалось довольно мягким - отправили убирать бардак, оставшийся в палатках, где ночевали дембеля.       Среди этого бардака обнаружилось и несколько почти полных пачек печенья "Pettit Berre", полбанки ветчины "Ham", банка сгущёнки и бутылка минералки.       Все эти "сказочные богатства" из магазина "Внешпосылторга", которые улетающим дембелям были уже не нужны, для нас стали просто манной небесной.       Так была решена проблема голода, уже дававшая себя знать - в предыдущий раз я ел накануне утром, ещё в госпитале.       Всё-таки, нет худа без добра.       Ободрённый этой неожиданной удачей, отправляюсь к КПП, намереваясь двинуть на взлётку.             И тут воздух наполняется каким-то необычным звуком.       Какой-то топот, шарканье, позвякивание.       И какая-то необычная энергия - как на море, когда приближается волна.       Оборачиваюсь...       Это, и впрямь, волна.             Зеленовато-голубая, с белёсыми вкраплениями, поблёскивающая на солнышке, она движется из глубины пересылки в сторону КПП....             В колонну по четыре идут человек сто или больше дембелей.       На зеленом фоне парадок колышутся над строем лихо заломленные на затылок голубые береты. Большинство в колонне наши - десантура!       На парадках, разглаженных чуть не до пупа, белеют причудливо извивающиеся аксельбанты, сплетённые из парашютных строп.       На груди у многих поблёскивают медали.             Голова колонны уже вытянулась за КПП, а хвост ещё не показался из-за ближайших палаток.       Сколько же их!       В этот момент всё окружающее перестаёт существовать.       Становиться мелким, незначительным и сиюминутным.       Нет больше ни пыльной пересылки, ни голых кроватей, ни уродов-часовых.       Уже неважно, что ночью именно эти дембеля не давали нам покоя.       Нет сейчас ни Кабула с пересылкой, ни Гардеза с бригадой...       Сейчас вся жизнь, все мысли, все чувства, центр самой жизни сосредоточился в этой колонне.       Это - цель, это мечта, это будущее.       Это то, ради чего живёт, выживает здесь каждый из нас.       Каждый день, сколько бы кто ни прослужил, мысленно мы вот так же идём к самолёту, который унесёт нас отсюда.       Домой! В Союз!!!       И это - РЕАЛЬНО! Это - ВОЗМОЖНО!!!!!             Все эти мысли проносятся вихрем в голове и у меня и у каждого, наверное, кто стоит сейчас в немом восторге и преклонении перед мощью этой волны.       На какие-то мгновения мы перестаём быть "шнурами" и "ветеранами", десантниками и пехотинцами, местными и "проезжими".       Мы все - просто советские парни, оказавшиеся здесь, на войне, и живущие мечтой о доме...             Тут в середине колонны замечаю знакомое лицо.       Он? Не он?       Да точно он!       Марьян Гнатив, мой замкомвзвод.       Это точно он, но таким я его никогда не видел.       Шинель с начёсом разглажена, как и парадка, до третьей пуговицы.       Берет, чудом держится на самом затылке, над зачёсанным вверх белобрысым чубом.       На груди медаль "За отвагу".             Марьян был лихим парнем. Так говорили про него в роте все.       Бесстрашным, боевым и в то же время рассудительным.       Такую репутацию он заслужил за полтора года, что, как и все, ходил на боевые.       При этом был весёлым, умел своим характерным западноукраинским говорком рассмешить окружающих анекдотом или шуткой.       Но мы, приехав в августе, застали совсем другого Марьяна.       С конца августа единственной мыслью, которая, казалось, владела им, было уехать с первой партией увольняемых. В "первую отправку"...       Это была навязчивая идея. И порой казалось, что он просто тронулся.       Стал настолько капризным и нервным, что порой доставал, похоже, даже своих. От шуток и веселья и следа не осталось.       Взводом практически всё время "рулил" Лемешко, командир моего отделения, спокойный и невозмутимый. Хотя и ему тоже было домой.             А Марьян постоянно "болел" - торчал весь день в палатке в непонятно откуда взятых цветастых семейных трусах. При этом "болезнь" совсем не влияла на его здоровый аппетит и проблема "прокорма" вечно голодного замкомвзвода стала для нас, "шнуров", одной из главных.       Мечтая о первой отправке, Марьян почти не трогал нас сам. Но "атмосферу" создавал "способствующую" - мы всё время были "в залёте", в чём-то виноваты.             Вот почему зрелище Марьяна в парадке и берете, с медалью на груди, на лице которого застыло какое-то очень сосредоточенное, я бы сказал возвышенное, выражение, было для меня довольно непривычным.             Первой мыслью было окликнуть его.       Я уже даже и рот открыл. Но осёкся.       И дело даже не в том, что вряд ли бы он и узнал меня. "Шнура", с которым он прослужил каких-то два месяца и к тому же уже три недели не видел. Он бы вряд ли даже вспомнил мою фамилию, имени-то и не знал, наверняка. Зачем?             Но дело, повторюсь, не в этом.       А в том, что каким-то неведомым чутьём я уловил - он, все они, уже не здесь.       Для них уже нет ни Кабула, ни Афганистана, ни этой пересылки, ни этих солдатиков, с завистью глядящих вслед.       Все их мысли уже там, в Союзе. И самолёт, в который их ведут, лишь средство физически перенести туда их тела.       Их нет здесь и нас нет для них...       Счастливо, ребята! Удачи, Марьян!             Когда-нибудь и мы также пройдём в лихо заломленных на затылок беретах, аксельбантах и позвякивая медалями, по этой сраной пересылке.       Когда-то и "наш" самолёт отвезёт нас туда, где мы уже будем всеми своими мыслями.       В Москву и Ленинград, Самару и Казань, Красноярск и Якутию, Украину и Белоруссию, Узбекистан и Туркмению...       И ещё во много-много мест, о которых ближайшие года полтора можно только мечтать.       Но это - будет!       Я только что прикоснулся к этому чуду и теперь я знаю, что оно возможно. Что отсюда действительно есть путь назад.       Это - не навсегда.             Обо всём этом я думаю, уже по пути к знакомому "эвакопункту".             Под впечатлением от увиденного мысли о "дембеле" захватывают меня настолько, что успеваю даже подумать, что нам, весенникам, в смысле увольнения в запас везёт больше.       Во-первых, гемора меньше вдвое. С шинелью-то париться не надо - начёсывать там, разглаживать. Опять же и шеврон, и погоны в одном экземпляре делать.       Пусть и делаешь это всё не ты - но голова-то всё равно у тебя болит за это.             А во-вторых, парадка сама по себе смотрится в сто раз лучше, чем с шинелью. Да и берет с шинелью как-то странно выглядит.       Опять же здесь ещё туда-сюда, тепло всё-таки.       А в Москве, может, уже и снег выпал - в берете-то точно охренеешь. А с шапкой, что с ней не делай, виду всё равно никакого...             В общем, охреневший в конец "шнурина"! Служить ещё и служить, а туда же - про парадку он размечтался!       Про дембель весной! Аж 1986-го года! А на дворе 84-й...       Так ведь какие мысли-то приятные. И светлые!             Пока витал в облаках, дошёл до "эвакопункта".       Ну, думаю, интересно, как-то меня фрукт этот экзотический встретит.             Выходит. Делаю вид, что ничего вчера не было.            -- Ну что, будут сегодня вертушки на Гардез?      -- Не знаю, должны вроде быть.             Отвечает неожиданно миролюбиво. Интересно, с чего бы это?             Задуматься о возможной причине перемен в его настроении не успеваю. Над взлёткой раздаётся уже хорошо знакомый мне свистящий рокот Ми-8.             Внутри что-то сжимается - вдруг "моя". Тогда через минут сорок буду в Гардезе.       И всё по-новой...             Вертушка уже близко, причём заходит прямо на "эвакопункт".       Неужто до такой степени повезло?       Красиво так заходит, от солнца, только силуэт вижу.       Волна пыли уже до нас добивает. Метров 20 до вертолёта.       Только завис он низко над землёй и не садится.       Странно...             Тут хозяин эвакопункта, повинуясь какой-то только ему понятной логике, хватает носилки и несётся к вертолёту.       На бегу оборачивается и кричит что-то мне.       Разобрать из-за рёва движков ничего нельзя, но по инерции бегу за ним.       Он уже подбежал к вертушке, оттуда ему что-то кричат.       Он подаёт им носилки, а из вертушки высовываются ручки точно таких же носилок.             Тут подбегаю я. Он жестами показывает, мол, хватайся за носилки. И мы почти на вытянутых над головой руках принимаем их из отсека вертолёта.       Немного завалившись на мгновение на бок, "восьмёрка" резко уходит вверх и вскоре её рокот лишь чуть слышен где-то вдалеке, а потом и вовсе пропадает.       Наступившая вмиг тишина оглушает.       "Оглушает" и открывающееся моему взгляду зрелище.       Светит солнце, дует лёгкий тёплый ветерок, колышет редкие выгоревшие травинки.       Вдалеке красивым силуэтом вырисовываются горы...             А перед нами, на носилках, лежит мёртвый.       Мёртвый солдат.       На нем светлый лёгкий комбинезон, каких я ещё не видел. Тельник.       На ногах кроссовки.       Он лежит на спине с каким-то непостижимо спокойным, умиротворённым выражением лица. На комбезе ни капли крови.       На первый взгляд можно даже подумать, что он уснул.             Если бы не маленькая, аккуратная дырочка у него во лбу...       Ну, не подберёшь других слов - именно аккуратная.       Она и расположена ровно посреди лба и края какие-то ровные у неё.             То, что он солдат, я понял сразу - лицо совсем мальчишеское.       На щеках пушок, особенно заметный на фоне загара.       Загар у него какой-то бронзовый, красивый такой загар.       Волосы светлые, выгорели совсем.       Рукава комбинезона закатаны по локоть, руки загорелые тоже...             Но самое поразительное - чудовищное спокойствие в его лице.       Как будто правда не пуля его убила, а просто заснул, уморившись на жаре.       Именно от этого особенно не по себе.       Я в госпитале насмотрелся всякого, пока в команде выздоравливающих был.       И мёртвых и умирающих, и подрывы и пулевые.             Но там была кровь, грязь, стоны, крики, мат, слёзы...       Страшно, но понятно...       А тут тишина, солнышко, ветерок, безмятежное лицо, светлый комбез...       И это аккуратное отверстие в голове...       Жутко и непостижимо.       Нереально...             В реальность меня вернул мой "напарник".            -- Из Джелалабада. Там где-то заваруха. Говорят, не последний он сегодня. Давай посмотрим, чего тут есть у него...             Понятно теперь, чего вертушка торопилась так. Где-то там, около Джелалабада такие же вот пацаны с духами рубятся.       Джелалабад...       Нас из Ферганы первыми отправили, в Гардез.       А вся следующая отправка в Джелалабад ушла. Полвзвода нашего.       Пит Еремеев туда попал, друг Валеркин.       Уж как не хотели они расставаться - с Москвы вместе были.       Может, и кто-то из наших там сейчас воюет, в "заварухе" этой...       Уцелейте, пацаны! Удачи вам...             А для него всё кончилось...             Стали проверять карманы - ничего.       Ни военника, ни записки.       Ни патрона "смертного".       Мы перед боевыми из патрона автоматного пулю вынимали, высыпали порох, а в гильзу записку вставляли - имя-фамилия, группа крови, номер части. Пулю на место, патрон в кармашек маленький под ремнём, "пистон". Жетонов-то не было тогда...             Ничего нет - прямо "неизвестный солдат".             Через какое-то время подъехала "таблетка" госпитальная.       Вышли два санитара и офицер какой-то.       К "фрукту" моему:      -- Откуда?      -- Джелалабад.      -- Ясно, давай документы, поехали мы.      -- У него нет ничего...      -- Как это нет?! И чё нам делать теперь? Как мы его оформлять будем? Чё ты не взял-то у них ничего, не знаешь что ли?      -- Да они зависли только, мы вон с ним вытащили и они улетели сразу. Говорят там плохо всё. Больше и не успели сказать ничего.      -- Не успели, не успели... А нам теперь что делать. Мозги-то нам будут сушить - скажут, мы виноваты.             Как бы я сейчас врезал этим сытым госпитальным мордам!       Козлам этим, которым не грозит получить пулю в лоб под Джелалабадом. У которых всех проблем - чтобы мозги не сушили при оформлении.       Слово-то, блядь, какое.       "Оформление"...             Он ещё недавно живой был, про дом мечтал, про дембель, про Союз.       А теперь лежит здесь с головой простреленной.       И в Союз поедет... "Грузом 200"...       А им - "оформление".             Вижу, фрукта тоже колбасит.       Акцент ещё сильнее стал, половину не разобрать, руками машет...             Не знаю уж, как они там и до чего договорились - отошёл я в сторону, не мог слышать это. И в морду дать не мог тогда... Через год бы дал.             Уехали крысы эти.       Подошёл он ко мне. Молча в палатку зашли. Сидим.            -- Есть хочешь? - спрашивает.      -- Не-а... - говорю - Спасибо...             Хотя есть, конечно, охота уже. Но как-то нельзя сейчас.             Да я и понимаю, что он не для того спрашивает.       Просто что-то человеческое сказать хочет...       Человеком оказался этот фрукт непонятного происхождения .       С душой и сердцем.       Как уж он там с душой и сердцем-то постоянно таких пацанов принимает...       Таких, как этот наш "неизвестный солдат".             Тут на взлётке снова гул раздался. Только уже другой. Мощный...       Выглянули мы.       Ил-76 взлетает. Тяжёлая громадина, а взлетел так круто.       Ловушки тепловые отстреливает и всё вверх, вверх, повыше....             Вот и полетели домой дембеля....       Те, кому повезло дожить.       Кто не стал "неизвестным солдатом".       Кто возвращается домой не "Грузом-200".             Прощай, Марьян! Живите, парни! Удачи вам.             Больше мы с ним особо не разговаривали.       А через полчаса зарокотали снова вертушки и оказались они на Гардез.       Видно, многие его знали - договорился он с пилотами, взяли меня.             На прощание я даже не спросил у него имени.       Да мы и не прощались-то особо.            -- Ну, ладно, давай!      -- Пока...             Так и остались тоже друг для друга неизвестными.       Он остался в своём "эвакопункте" в Кабуле.       А я полетел в свой Гардез.       Да, именно свой. Пока что "моим" был Гардез, а не Москва.             Тогда я ещё не понимал "знаков" судьбы. Не мог понять их смысла.             Но пока летели до Гардеза, в голове уже не было места мыслям о дембеле.       Я вернулся "на землю".       Юный "неизвестный солдат" вернул меня.       И правда - нечего думать о дембеле, который непонятно когда. О доме.       Пока что моя жизнь, моя реальность и моя перспектива - здесь.       На этой войне, которая для кого-то уже кончилась, а для меня и моих товарищей продолжается. И дай Бог не закончится раньше срока.       А до срока того ещё...       Долго ещё, нереально долго...                   Прилетел в бригаду. Дошёл до роты.       Над палатками уже трубы печные торчат - зима скоро.       Первым у палаток ротных Мартына встретил. Ещё с Ферганы мы вместе- в одном взводе были. И тут тоже.       Он уже в тельнике зимнем и белой рубахе от кальсон.            -- Привет, Тёма. Вернулся...      -- Привет, Олег. Да, вернулся вот. Как оно тут...             Ничего мне не ответил Мартын. Только глазами своими раскосыми глянул, как ударил. И я сразу понял, как оно...       Он-то один из немногих, кто ни в каком госпитале не был, так без передышки с августа и "летал".            -- Теперь полегче будет... Давай, "подключайся" Тёма.             Вот и всё. Вхожу в палатку. В глубине дембеля кучкуются...            -- О, кого мы видим, сюда иди!             Началось....             Тогда я не умел читать "знаки" судьбы. Но теперь понимаю, что в тот ноябрьский день 84-го года судьба задала мне два измерения в системе координат, в которой мне предстояло жить ещё почти два года.             Она показала мне одновременно оба варианта возвращения.       Лучший и наихудший...             И про первый пока нужно забыть. Забыть на два года.       А вцепиться в эти горы, в свой пулемёт, верить в своих парней и жить.       Жить этой жизнью, этим днём, этой минутой.       И надеяться не стать "неизвестным солдатом".          До Алихейля оставалось три недели...    До нашей первой большой армейской операции.    А для кого-то и до последней...                   ПОСЛЕСЛОВИЕ:             В ноябре 84-го на кабульской взлётке, у тела неизвестного мне пацана, погибшего под Джелалабадом, я мысленно желал удачи своим ферганским товарищам, попавшим туда служить.       Вспоминал Петю Еремеева, Валеркиного друга.       Они вместе призвались. Мы были в одном отделении в Фергане.       Их разлучил Афган.       Оказалось, разлучил навсегда...             Месяц спустя, в декабре, на Алихейле, погибнет Валера.       А ещё через три месяца, в марте 85-го, под Джелалабадом убьют на операции и Петю.       Вот и встретились снова два друга...       Теперь они снова вместе.       Навсегда.       Свечи    (декабрь 1984, Гардез)    Уже через несколько дней после возвращения в бригаду всё, что было со мной в госпитале, стало казаться лишь несбыточным сном, ненадолго озарившим светом сознание затюканного "шнура".    Начало декабря- зима в разгаре, на улице дубак, снегу навалило.    Вечер, на улице уже темно, в палатке уже затопили буржуйку.    Половина наших "урыли" за топливом для неё-выдаваемого угля не хватает.    Ведь в бригаду завозится колоннами из Кабула всё: и боеприпасы и горючее и продукты и даже уголь.    А духам всё равно что везёт колонна- мочат все без разбора.    И если колонна не может пробиться в Гардез , значит и есть нечего и топить нечем.    В одну из таких зимних ночей, когда долго не было колонны с углём , буквально до щепочки был разобран отправленными на поиски топлива молодыми летний клуб. Причём не только сами лавки унесли- даже врытых в землю на 30-40 сантиметров столбиков ни одного не осталось.    Все до одного выкопали, выгрызли из промёрзшей земли.    Но клуб-то разобрали, а топить-то и дальше надо.    Вот и рыщут "шнуры" по бригаде в поисках хоть каких деревяшек или, если повезёт, возможности стырить угольку у зазевавшегося чужого истопника...       Остальные- в ожидании привычного уже "Один!".    Кто-то на стрёме в палатке, кто-то мёрзнет на улице, ждёт своей очереди.    Всех нас в палатку не пускают-не хрен баловать...    Впрочем во всём есть свои плюсы- на улице дубак, зато не кантуют, а в палатке можно погреться, но зато и "хапнуть" можно-хрен его знает, чего дедушкам со скуки в бошку взбредёт....    Мы "отлетали" уже почти четыре месяца, осталось ещё два.    Но нам уже всё равно-счёт времени потерян, чувство боли атрофировано, чувство голода укоренилось настолько, что пересилить его способно лишь неодолимое желание спать....    И всё, чего мы ждем с надеждой на облегчение-это выходов на боевые.    Боевые-это каждому взводу своя задача и значит половина придурков расползётся по другим горкам и высоткам.    И, значит, доставать будут уже не все.    Боевые-это "армейский" сухпай: две банки каши, тушёнка и чёрные сухари.    И, значит, часть его- гарантированно твоя (перловку господам дембелям "не положено")    Боевые-это сон на бронежилете под открытым небом или в окопе под плащпалаткой.    И, значит, никаких наведений порядка и неизбежных после этого пиздюлей.    На боевых, правда мины и стреляют- но ведь не постоянно же, не 24 часа в сутки.    А в бригаде-то шуршишь без передыху.    Короче -война это хоть какая-то жизнь....       Уже второй день нас готовят к смотру перед какой-то "армейской операцией". Что это такое и чем она отличается от операции обычной мы не знаем, но, похоже, отличается. Во всяком случае, никогда ротный и взводные не уделяли столько внимания тому, что лежит у нас в РД.    Алихейль какой-то....    Эх, скорей бы уже "на войну"-"летать" уже сил никаких нету....    Хоть на Алихейль, хоть к чёрту на куличики...       Вот и моя очередь в палатку идти...    В тамбур заходишь-как из самолёта выпрыгиваешь....    Только там три секунды, раскрылся купол и-кайф. А тут - сразу об землю...    В дальнем углу палатки собрались "ветераны" и "дембеля" первого взвода. Серёга Волк что-то негромко поёт под гитару. Почти идиллия....       О чём-то дальнем, неземном,    О чём-то близком и родном,    Сгорая, плачут свечи.       Вот ведь сидят, слушают песню-нормальные же пацаны...       Ну вот, меня заметили. Эх, сейчас начнётся....    И тут лампочка под потолком палатки, несколько раз моргнув, гаснет...    Палатка сразу же погружается во мрак и только вокруг печки возникает багровое свечение. Но его недостаточно даже для того, чтобы осветить лица сидящих рядом. А уж меня-то и подавно не видать    Запнувшись на секунду, Волк продолжает петь.    Постояв немного для приличия около входа, усаживаюсь на краешек ближайшей к входу койки. Если свет внезапно зажжётся, то за такие вольности мне несдобровать, но уж больно велико искушение, да и по опыту знаю-быстро его теперь не включат.    Прислонившись к железной спинке, угревшись, начинаю проваливаться...    Тепло и сон, обхватив с двух сторон, утаскивают меня куда-то далеко.    Сопротивление бесполезно. Погасший неожиданно свет вырвал меня из привычного круга проблем, забот, беспокойств и переживаний. Я уже не помню, когда я вот так спокойно сидел. А тут ещё песня:       Казалось, плакать им о чём -    Мы, в общем, грамотно живём,    Но иногда под вечер, но иногда под вечер    Ты вдруг садишься за рояль,    Снимаешь с клавишей вуаль    И зажигаешь свечи.       Господи, когда всё это было- снег и холод за окном, приятное тепло дома, приглушённый свет, музыка...    Ведь совсем недавно, а кажется-целую вечность, в какой-то другой жизни.    Да и была ли она, эта другая жизнь?    Где нет маклух, колобах, построений и "фанеры к осмотру"?    Где нет каратиста-Кондора, который использует нас как макивары и боксёра Сираича, для которого мы живые груши.    Невменяемого Дурбека, который будет душить, пока не отрубишься и тупорылого Какаева, который не может связать двух слов по-русски...    Где не нужно пиздить сахар и сгущёнку, бегать по ночам на хлебозавод и жарить картошку в арыке.    Где не нужно таскаться в дукан, чтобы продать ворованные бушлаты или кровати и к утру "порадовать дедушку" афганями.    Где нет всего этого концлагеря, по недоразумению названного "службой"...       Но ведь где-то же она есть, эта жизнь! Ведь кто-то же написал эту песню.    И я обязательно вернусь туда, я смогу, я выдержу и дотяну.    Уже скоро на боевые, на операцию.    Даст Бог она продлиться подольше, а там уже и Новый Год, а там и февраль.    А февраль-это значит жизнь продолжается и свечи уже не плачут и никто уже не плачет.    Потому что настанет время плакать тем, другим, которые сейчас только в Фергане. Которые думают, что им тяжело, что им плохо.    Они ещё не знают, что такое плохо, но скоро узнают, мы им покажем....    Поскорее бы, поскорее.....       О чём-то дальнем, неземном,    О чём-то близком и родном,    Сгорая, плачут свечи       -Рота, строится на вечернюю поверку!       Всё, пошёл я......       Гришин    (8 декабря 1984, Нарай-Алихейль)    То, чего мы с таким вожделением ждали с конца ноября, наконец-то случилось. В один прекрасный, без преувеличения день, мы получаем в ружпарке оружие, боеприпасы, взваливаем на спину не раз уже проверенные РД и отправляемся в автопарк, где с раннего утра ждут под парами наши "ласточки", БТРы.    Затуманив всё вокруг сизым вонючим дымом, бригадная колонна потихоньку начинает вытягиваться в сторону Гардеза. Бригадные палатки всё дальше и дальше от нас и скоро совсем уже теряются из виду.    Прощай, наш постылый дом! Подольше бы тебя не видеть!    После долгого и муторного марша по горным дорогам приехали к горе Нарай. Тут стоит какое-то афганское подразделение и, похоже, больше на пути к Алихейлю союзничков не предвидится. А там- последний афганский гарнизон перед пакистанской границей. Как нам объяснили в общих чертах, смысл этой "армейской" операции - проводка колонны с продовольствием и боеприпасами этому осаждённому духами гарнизону.       Теперь мы знаем, что "армейской" она называется потому, что участвуют в ней части 40-й армии из разных частей Афганистана, а не только наша 56 Десантно-штурмовая бригада, в зоне ответственности которой этот самый Алихейль находится. Что для знающих говорит о масштабности и сложности предстоящей задачи.    Впрочем, мы, молодые, к таковым не относимся пока. Хотя готовили нас к этой операции непривычно тщательно. Было несколько тренировочных выходов в горы, стрельбы, несколько строевых смотров, на которых проверялась наша экипировка, вплоть до наличия запасных портянок в РД. Причём проводили эти смотры для каких-то суперважных проверяющих чуть ли не из Ташкента, из командования округа.    Но какими бы благими намерениями эта тщательность не была вызвана, ничего кроме неприятностей и дополнительных сложностей нам, молодым, она не принесла. Потому что как правильно укомплектовать тот же РД никто нам до этого особо не объяснял и не показывал. "Правильно" в смысле того, что должно в нём находится по кем-то когда-то и где-то придуманным и утверждённым правилам.    Причём этот "кто-то" вряд ли когда-то в горах сам бывал, тем более на боевых действиях. И даже размер РД не очень хорошо себе представлял. Иначе вряд ли бы в этот "правильный" список вошла бы куча ненужных вещей типа зубной щётки, запасной подшивы для подворотничка и всякой прочей хрени. Которую никто, естественно, на боевые с собой никогда не брал. Какая там зубная паста- иногда каждый глоток воды на вес золота...    Соответственно, всю эту хрень нужно было перед строевым смотром в РД уложить, расхаживающему с важным видом проверяющему полковнику продемонстрировать. И не дай бог чего-то крайне важного в РД не окажется. Ротного "имеют" тут же на плацу. А дальше по-нисходящей, с предсказуемым для нас, "шнуров", результатом...    Короче, пока готовились к операции, задолбались так, что уже дождаться не могли, когда же "на войну"..    И вот дождались, наконец, тронулись в путь.       Около Нарая мы стоим дня два-три - каждый день ждём, что пойдём в горы.      Которая именно из окружающих нас гор та самая, Нарай, мне пока невдомёк. Да и в общем-то всё равно. Раз сказали, что мы встали бригадной бронёй в районе такой-то горы- значит где-то тут она. Собственно, мне-то никто ничего не говорил- услышал случайно бухтелово по связи в БТР. Откуда было знать в этот момент, что Нарай этот навсегда в памяти застрянет... Как осколок, который всю жизнь под сердцем носят....    Не Гиндукуш, не Панджшер, не Чёрные горы или что-то ещё звучное и впечатляющее. Нет, из всего горного многообразия Афганистана глубже всех засядет мне в душу Нарай...    Впрочем, пока что значительно больше меня заинтересовало относительно плоское пространство между гор, на котором расположилась броня нашей бригады.    Вся эта плоскость усыпана неким подобием крупной гальки и серого то ли песка, то ли гравия. Может и не серого, но низко нависшие свинцовые облака, из которых периодически начинает валить снег, окрасили серым, кажется, всё вокруг. Посреди этой площадки течёт то, что здесь называют реками - метра три шириной, полметра глубиной, но течение быстрое.    Главное ощущение от остановки на Нарае - постоянная зябкая сырость, холод и тревожное ожидание. Тревожное потому, что сразу за границей "гальки" начинаются горы, склоны которых уходят вдаль, иногда даже не видно, где заканчиваясь. Куда-то туда нам предстоит идти. Когда, зачем? Что нас там ждёт? Непонятно.    А пока мы поставили палатки и практически всё наше время занято обустройством быта. Нужно на этом голом каменном пятаке насобирать палок, щепок и всего, что может гореть. Потому что в дорогу нам дали сухпай и его надо на чём-то греть; а ночью нужно чем-то топить буржуйки в палатках и костры перед ними.    Естественно, всё это ложится на наши плечи. Мы - молодые, "шнуры". Мы прослужили чуть больше полугода, восемь месяцев, в Афгане - четыре из них.    Помимо того, что нам нужно организовать быт и отдых всей роты, не даёт скучать и взводный Плотников. На второй день он решает устроить для нашего второго взвода, где шнуров большинство, "купание".    Мы и в бригаде не были особо чистыми, поскольку постоянно нужно что-то мыть, стирать, таскать уголь, дрова, топить буржуйку в палатке. А уж за время марша и подавно стали чернее негров, при том, что на стоянках постоянно жжём костры и греем сухпай в обожжённых цинках из-под патронов, которые, за неимением дров, ставим на коптящие банки с соляркой.    Плотникову это не нравится - он бодрый, плотный, коренастый мужик лет 28-ми на вид. В офицерском бушлате ему тепло, кормят офицеров неплохо, энергии его нужен выход. Строем мы идём к "речке".    Вылезать, пусть и из куцего, тонкого, но всё же кое-как греющего солдатского бушлата не хочется. Ещё меньше хочется, стоя на берегу холодного и быстрого потока, стаскивать тёплый зимний тельник и надетую на него рубаху от кальсон. Но Плотников не даёт раздумывать - через минуту все мы, уже по пояс голые, намыливаемся по очереди куском хозяйственного мыла. Сначала отмываем руки, а потом, уже почти ничего не чувствуя этими руками, моем свои тощие тела. Мне хуже других - пока ехали сюда по горам на броне я, естественно, не снимал ушанку, повязанную на уши и моё отбитое кем-то ещё в бригаде и начавшее ещё там гнить ухо, намертво присохло к ворсистой внутренней стороне шапки.    По пояс голый, но в завязанной ушанке, я тут же привлекаю внимание взводного.       Выслушав в чём дело, он, не долго думая, приказывает мне развязать ушанку. Заметив признаки колебаний, резким движением сам сдирает её с головы вместе с коркой засохшего гноя и крови на ухе. А как кажется в этот момент мне - и со всем ухом целиком.    Оценив "масштабы бедствия", Плотников "наваривает" мне по здоровому уху, а больное приказывает перевязать санинструктору роты Лёне Чмырю. Теперь, ещё не отправившись на "боевые", я уже хожу с забинтованной головой. Мало того, что все, естественно, подкалывают про "бандитскую пулю". Дополнительное неудобство ещё и в том, что с такой "белой отметиной" я намного чаще попадаю на глаза и офицерам и "ветеранам", когда нужно припахать кого-то для всевозможных мелких хозработ.       Именно тогда и именно поэтому судьба в последний раз сводит меня с Гришиным. Из "ветеранов", прослуживших год, он выделялся не особо. Разве что тем, что хорошо рисовал и периодически занимался оформлением ротных боевых листков. Тогда он запирался в палатке Ленинской комнаты, и, быстро нарисовав большую часть, заваливался там спать. Ещё недавно, до нашего приезда, "ветераны" были точно такими же как мы "шнурами" и привычки шнуровские, в первую очередь вечный недосып, ещё не изжили.    Поскольку палатка, где жили первый взвод Гришина и мой второй взвод, находилась как раз напротив ленкомнаты, то довольно часто мне приходилось быть у Гены на шухере. При появлении замполита, старшего лейтенанта Шмыгаля, или комсорга роты, "дембеля" Рината Габайдулина, я должен был предупредить его, чтоб он вскочил и принял "позу творца".    Не знаю уж, из-за своей ли склонности к "искусству" или из-за того, что призвался он из подмосковного Клина, но Гена был довольно спокойным "ветераном". Без лишней надобности нас не мордовал, но припахивать, конечно, припахивал. Ведь главный закон жизни "ветерана": "не можешь припахать молодого - делай сам".       Именно в соответствии с этим законом в декабре 84-го меня и "зацепили" Гена Гришин и его земляк из Подмосковья Мишка Сергеев.    Им поручили принести из "речки" воды в здоровом "стакане" от столитрового термоса. Делов там и для двоих немного, но тут им на глаза попался я со своей "белой отметиной" и был тут же припахан - дело принципа.    Я пытался отмазаться, но вечно угрюмый на тот момент Сергеев так угрожающе зашипел, что пришлось покорно тащиться с ними. Мишка был пожёстче Гены и уж за ним бы точно "не заржавело". А у меня и так уже, благодаря "воспитательной работе" взводного "звенело в обоих ухах"    Начерпав котелками воды в "стакан", мы зацепили его под загнутый край бляхами ремней и по очереди, (точнее они по очереди, а я бессменно), потащили к палаткам роты.    И надо же было нам попасться по дороге на глаза нашему Плотникову. Он тут же скумекал, что его "молодого" припахали "ветераны" первого взвода и, пообещав им скорые проблемы, забрал меня.    Взгляды, которые бросали вслед Гришин с Сергеевым, которым предстояло ещё полдороги, будто последним шнурам, тащить неудобный бидон, не предвещали ничего хорошего. Офицерское заступничество, как всегда, оборачивалось ещё большими проблемами.       Как ни грустно, таким я его и запомнил, Гену Гришина - злобно смотрящим на меня своими глубоко посаженными, какими-то бесцветными под серым небом Нарая глазами. Таким я запомнил в жизни первого погибшего у меня на глазах человека... А жить Гене оставалось меньше суток....       В тот вечер и ночь руки у них до меня не дошли, а утром нам поступила, наконец, команда выступать в горы. Парадоксально, но мы, молодые, уже были и этому рады. Постоянные хозработы и припашка, а также докапывания дуреющих от скуки и ничегонеделания дембелей и "граждан" достали жутко, а в горах ты всё больше со своим взводом и количество "агрессоров" резко уменьшается. И приказали бы нам одним нашим взводом пробить аж до самого Пакистана путь для колонны через душманские засады- по-моему с радостью бы согласились, только бы свои в покое оставили. Ничего не скажешь-умеют в Красной армии боевой дух бойцов поднять. То, что ещё пару дней назад скорее пугало, теперь вызывает облегчение.    Правда настроение слегка подпортилось тем, что, как оказалось, с нами идёт и "ветеранский" первый взвод. Но хотя бы избавлялись от придурков-дембелей из третьего.       Мы выдвигаемся в горы колонной по одному вперемешку - первый взвод и наш. Из офицеров - оба взводных и замполит.    У меня на шее доставшийся мне сразу по прибытии в Афган АКМ. В отличие от обычных у нас в бригаде десантных АКСов, у него нескладывающийся деревянный приклад и металлический магазин. Этот АКМ предназначен для использования с ПБСом, "прибором бесшумной стрельбы". Правда, самого ПБСа нет - уж не знаю, куда он делся из нашего ружпарка, произошло это ещё до меня. Но армия есть армия - положено кому-то таскать эту единицу оружия, пусть таскает, а смысл.... кого ж волнует в армии смысл.    Дополнительное неудобство в том, что у АКМа калибр 7.62- патрончики покороче, но и потолще, чем у 5.45мм АКСа. А поскольку, будучи "шнуром" я тащу, как положено по уставу "два БК", то есть 900 патронов и часть из них забита в металлические, а не пластиковые, как у всех, магазины, ноша у меня ужасно тяжёлая.    Прибавить сюда ещё четыре гранаты, дымы, пирофакелы, ракетницы, каску, бронежилет, сапёрную лопатку, ватные штаны, валенки, плащ-палатку, сухпай на трое суток (а это девять тяжеленных консервных банок и три объёмных пачки сухарей).    И вот всё это хозяйство весом килограмм в тридцать пять и объёмом с полменя тащу в горы я, московский мальчик, никогда не бывавший до армии в горах выше Ленинских. Последние семь месяцев ни разу не выспавшийся и не наевшийся досыта. С гниющим под бинтами на голове ухом. При всём при этом, на ногах у меня тяжеленные кирзачи с портянками, в которые нас переодели лишь месяц назад. А портянки мотать особо никто не учил (в Фергане-то мы ходили в ботинках, в Афгане по приезде дали полусапожки на шнурках и под носок). И проверяющих на строевом смотре не интересовало, умею ли я наматывать портянки. Главное, чтобы запасные с собой были, "как положено".       Картина маслом.       Стоит ли говорить, что уже через час пути сердце выпрыгивает из груди, дышать нечем, ноги подкашиваются и начинают стираться в кровь, головы не поднять. А это мы ещё идём по достаточно пологим склонам предгорий. Всё чаще я останавливаюсь, пытаясь перевести дух, но ни к чему это не приводит кроме того, что сдвинуться с места после остановки ещё труднее.       В какой-то момент ко мне подходит замполит. На тот момент он меня уже невзлюбил за то, что сделать из меня стукача не получилось.    И вот он начинает грузить в своей обычной манере: что-то про то, какое я чмо и никакой не штурмовик и из-за таких как я и т.п.    При этом он в лёгких "афганских" полусапожках, в РД у него, судя по размерам, сухпай и несколько магазинов, а никакого дефицита веса, судя по всему, не наблюдается.    И вот такой "политработой" он "облегчает" мне мои страдания. Ответить нечего, да и не положено, и я продолжаю, как усталый мул, ковылять в гору. Все мои мысли в этот момент только про привал, но я понимаю, что надеяться на него в ближайшее время не приходится. Наш ротный, капитан Пикунов, по прозвищу "Рекс", прёт в горы как танк впереди с третьим взводом, и тормозить из-за каких-то салаг явно не намерен. Тем более что у него есть задача, он знает куда мы идём и зачем. В отличие от нас, которым это знать не положено - иди себе и иди до следующей команды.       Всё случается в тот момент, когда мне кажется что я скоро просто упаду и не смогу идти вообще, пусть замполит хоть усрётся. Наша цепочка начинает забираться на холмик впереди и чуть справа с круглой вершинкой. К этому моменту я иду уже в окружении "ветеранов" из первого взвода. Впереди меня Кравченко, сзади Гришин и кто-то ещё из их взвода. Чуть дальше - Вовка Мордвинов. Он нашего призыва, но вместе с Белым и Пахомом угодил в "ветеранский" первый взвод.    Параллельно с нами идёт цепочка "зелёных", солдат правительственных афганских войск. Я слышу, как с верхушки холма кто-то зовёт бойцов первого взвода. Первая мысль - срезать, уйдя правее, через какие-то низкие кустики. Но тут соображаю, что, видимо, наши собираются где-то впереди и продолжаю идти за Кравой. А он, как учили, выруливает к вершинке по следам впереди идущего, а тот в свою очередь идёт за своим "ведущим". А впереди всей цепочки идёт со щупом сапёр.    "Привал!!!" - мелькает мысль у меня в голове.       И это последнее, что можно ещё назвать осознанной мыслью. Всё последующее - вспышки памяти, обрывки ощущений, звуков, событий.       Где-то очень близко, справа и сзади, кажется прямо у меня за спиной, раздаётся мощный взрыв. Я падаю, чувствую, что меня чем-то бьёт, как ни странно в лицо...    Потом секундная темнота и почти одновременно жуткая стрельба со всех сторон и какой-то даже не крик- истошный вопль. Ничего не понимаю что со мной, и что происходит вокруг. Краем глаза вижу лежащего неподалёку слева "зелёного", куда-то палящего из своего АКМа.    "Надо тоже стрелять" - успеваю подумать я и уже стаскиваю с шеи ремень автомата. Но тут каким-то сторонним слухом улавливаю, что стрельба идёт только с нашей стороны, по нам не стреляют. Видимо в ту же секунду доходит это и до "зелёного".       В наступившей резко тишине ещё более отчётливо и нестерпимо звучит, бьётся в холодном воздухе это крик, визг, вой. Не знаю, как назвать это, но звук нечеловеческий. Никогда ни до, ни после не слышал я такого.    Я встаю, инстинктивно разворачиваюсь на этот крик, и вижу, что на земле лежит какое-то землисто-серое существо, производя совершенно неестественные движения.    Фокусируюсь ещё немного и понимаю, что движения эти - дрыгающийся обрубок ноги и болтающиеся кровавые ошмётки выше того места, где должно быть колено.    На всё это уходят секунды. За эти секунды к лежащему уже подбегают Плотников с кем-то ещё, а я понимаю, что лежащий на земле это Гена Гришин.    На бегу взводный спрашивает, что у меня за кровь на лице, хотя я ничего не чувствую. Убедившись, что мне всего лишь посекло лицо мелкими камешками, он забывает про меня и бросается к Гришину. Плотников лихорадочно пытается перевязать его, остановить кровь, наложить жгут. Ему срочно нужно что-то, чтобы перетянуть ногу.       "Шейнин, тренчик есть?" - кричит он мне.    Я, и без того одуревший, тупо не понимаю, зачем ему тренчик - узкий брезентовый ремешок для поддержки штанов х/б. У взводного нет времени на объяснения, он просто поднимает мой "броник", бушлат и х/б, расстёгивает тренчик и выдёргивает его.    Теперь ему нужно что-то, чтобы затянуть - на это годится шомпол моего АКМа.    Всё это время Гришин неистово бьётся, пытается приподняться и посмотреть на свою ногу, Плотников удерживает его, но тщетно. Гена кричит не переставая. В голове ужасный звон, тошнит, но всё это отходит на второй план, когда до меня сквозь вату в ушах и шум голове доходит, что он кричит:       -Убейте меня, убейте!       От неожиданного просветления в мозгу мне совсем не легче - от этого крика и от этих слов можно просто свихнуться.       Под Гену подкладывают плащ-палатку, она тут же густо намокает кровью. При этом Плотников уже вроде бы перетянул ногу в месте отрыва. Больше разобрать ничего невозможно, нижняя часть Гришина вся в крови.    Его начинают переворачивать и тут Плотников растерянно и безнадёжно выругивается...    Переворачивая Гришина на плащ-палатку, они обнаруживают что и вся правая сторона уцелевшей ноги Гришина разорвана. Именно оттуда кровь текла на плащ-палатку всё время, пока Плотников перетягивал культю. Он не понимал её источника, не обращал внимания, думая, что главная проблема - оторванная нога, а тем временем Гена истекал кровью. Никто из нас не знает в этот момент, что уходя в горы, Гришин зачем-то (вряд ли он и сам бы объяснил зачем), положил в карман х/б гранату от подствольного гранатомёта, которые обычно переносят в специальном портпледе. В конечном счёте, этот необъяснимый поступок стоил ему жизни наряду со стечением нескольких других обстоятельств.    Услышав голоса своих с вершины, он резко пошёл вправо, напрямки. Как раз через те кустики, которые секунду назад миновал я, не поддавшись первому импульсу срезать через них путь наверх.    Собственно "пошёл" это не совсем правильно - он сделал лишь один шаг в сторону. И это был тот шаг, который, как часто бывает на войне, определяет всю судьбу. Он наступил прямо на предусмотрительно закопанную духами в кустах мину. "Мина" эта была на самом деле банкой из-под нашего же сухпая, которую духи забили пластидом и воткнули взрыватель с растяжкой. Мина взорвалась, Гене оторвало ногу, а в кармане сдетонировала ВОГа, разворотив ему весь бок.       Но ничего этого Плотников не знает, у него нет времени останавливать кровь во втором участке поражения и он не представляет, что тот может быть таким серьёзным. Взводный думает, что сейчас главное быстрее отправить Гришина в госпиталь. Вертушки уже вызваны. Он с бойцами первого взвода подхватывает плащ-палатку с затихшим уже под воздействием вколотого промедола Гришиным, и они тащат её на какой-то соседний холм, где должна сесть "восьмерка" - там уже распускаются оранжевые дымы...             Только вернувшись с операции, мы узнаем, что Гену не довезли до госпиталя - потеря крови была слишком большой, жгут оказался бесполезным....    Потом я много раз убеждался, как много может значить один шаг, одна секунда, одно инстинктивное движение. Но в тот день это было впервые - Гена наступил туда, куда собирался ступить я. Наступил спустя секунды после меня. А ведь это могла быть МОЯ мина....       Впрочем, эти мысли придут потом, намного позже, даже, наверное, не в Афгане. Там я вряд ли успевал задумываться, хотя судьба преподнесёт мне ещё много таких поводов. Причём, к сожалению, очень скоро.             И вот после горячечной суеты наступает неожиданно резкая тишина. Всё это время я стою неподвижно и никто не обращает на меня внимания. Пытаюсь сделать шаг, ноги слушаются плохо.    Тут я уже начинаю чувствовать и то, как ноет в нескольких местах лицо - на ощупь кажется, что оно всё покрылось какими-то волдырями. Но я по инерции продолжаю брести вперёд - на холме ещё царит некоторое замешательство, усиливаемое подавленностью от случившегося.    "Зелёные" поднимаются и уходят вперёд, мы же пока остаёмся. Наши уселись, кто где стоял и используют возникшую паузу для неожиданного отдыха.    Я добредаю до вершины холма и обнаруживаю там какое-то углубление, перекрытое подобием досок - что-то типа лаза в блиндаж. В своём сомнамбулическом состоянии зачем-то прусь к нему и уже собираюсь туда спуститься. В последний момент меня окликает Мордвин:       -Пингвин, чего ты шаришься, не лазь тут. Сапёры пусть всё осмотрят       Я послушно сажусь на самом краю ямы. Вскоре подходят сапёры, прощупывают дно углубления и выковыривают оттуда ещё две самопальные противопехотки...       За последние полчаса судьба уберегает меня второй раз. На сей раз, к счастью, не такой дорогой ценой, как с Гришиным. Мордвина мой ангел-хранитель оставил целым.    Когда начинаем движение и проходим метров 15, кто-то замечает в стороне от тропы непонятный предмет. При ближайшем рассмотрении это оказывается полураспортый сапог с остатками ноги выше колена. Всё, что осталось от Гены Гришина....    Поднявший жуткую находку застывает в сомнении, что делать - нести бессмысленно, бросить не поднимается рука... Из оцепенения его выводит голос ротного: "Какого хуя опять встали, вперёд, вторая рота!"             В голове опять загудело. Чмырь обработал мне раны, часть замазал йодом и теперь моя забинтованная голова не выглядит уже столь по-дурацки. Потом мы долго плутаем и, как я понял по радиообмену взводного, упорно карабкаемся на какую-то гору, которую нам нужно было бы обойти понизу. Всё сливается в один сплошной ритм движения: гул в голове, ноющее лицо, тяжесть РД, продолжающие натирать ноги портянки.             Следующие несколько дней помню очень смутно, как один бесконечный день, в котором вспышками выделяются какие-то события. Вся эта операция, "первый Алихейль", разделилась на ДО и ПОСЛЕ Гришина.       Уже потом, дома, когда снова и снова в моих снах Гена будет нечеловеческим голосом кричать "Убейте, убейте меня!" я пойму, что на ДО и ПОСЛЕ Гришина разделилась в тот день, в декабре 84-го, вся моя жизнь.          Замполит    (9 декабря 1984. Нарай-Алихейль)       После подрыва Гришина мы застряли где-то на час.    Судя по тому, как попёр вперёд наш ротный Рекс, командование не особо взволновала причина нашей задержки - им важно было выполнение задачи.    После этого вынужденного привала нас опять поднимают.    "Приготовится к движению, рота!"- своим резким зычным голосом орёт Пикунов.    И мы опять куда-то бредём, опять не понимая куда. Чередующиеся подъёмы и спуски слились в одно бесконечное движение. Которое никогда, кажется, не прекратиться и которое происходит уже как бы помимо тебя.    Вот если б ещё кто РД за меня потащил....       Но через какое-то время мы всё же спускаемся в долинку между горами. Здесь течёт какой-то арык. От одного взгляда на бурлящую воду становится холодно.    Теперь мы идём по раскисшей земле, периодически спотыкаясь и поскальзываясь под весом снаряжения. Спустя некоторое время начинаю обращать внимания на странные звуки. Ни птиц, ни насекомых здесь представить невозможно, но иначе как свистом этот звук не назовёщь. Через какое-то время прислушиваюсь и понимаю, что это свистят вокруг пули. Но свистят как-то отрывочно, словно на излёте.    Видимо, это же слышат и наши отцы-командиры и мы сбиваемся в кучу за какой-то сопкой. Как им удалось определить направление, откуда ведётся стрельба - не знаю, но свист вокруг временно прекращается. Потом мы снова начинаем идти, свист периодически возобновляется, но на него уже никто не реагирует.    Отупение от усталости такое, что мысль о свистящих пулях уступает место надежде на ожидающий рано или поздно впереди привал. Проходим мимо странных сооружений - круглые башни, похожие на крепостные, разбросаны тут и там на вершинах холомов. Людей не видно, но ощущение, что за нами всё время кто-то наблюдает. И кто-то очень недобрый. Такой же холодный, как вода в этом арыке и скользкий, как земля у нас под ногами.    Про такое говорят "воздух пропитан тревогой". Но с тревогой мы потом разберёмся-сейчас главное, чтобы хватило воздуха.    Мы когда-нибудь остановимся? Когда-нибудь куда-нибудь придём?!       Пока пересекаем эту долинку, начинает смеркаться. К счастью, высоких гор поблизости не видно, так что есть надежда, что переть по горам ещё и в темноте не придётся.    Наконец начинаем вновь карабкаться на какие-то пригорки. На вершине одного из них стоят ротный с замкомроты Васей Парамоновым и распределяют нас по оставшимся то ли от духов, то ли от "зелёных" окопам.    Окопы это конечно громко сказано. Так - ямы на двух-трёх человек, глубиной чуть выше пояса. Но в горах и такое будешь полдня долбить, так что, считай, повезло нам с ночлегом. А мы все очень надеемся, что это остановка именно с этой целью.    После случившегося на горе, где подорвался Гришин, мы держимся вместе с Мордвином. С ним и попадаем в очередной, проверенный сапёрами окоп. Нам повезло - он всего метрах в двух-трёх вниз по склону от того места, где толпится основная часть наших.    Только успеваем дойти до своего нового "дома", как раздаётся жуткий взрыв. Мы кубарем скатываемся в яму, сверху на нас валится ещё и непонятным образом оказавшийся здесь боец разведроты с СВД-шкой. Пережидаем несколько секунд после взрыва, потом осторожно высовываемся с автоматами наизготовку. Разведчик в прицел СВД рассматривает поросший лесом склон горы напротив. Ни стрельбы, ни новых взрывов не слышно. Стоявшие наверху, которым пришлось падать прямо в грязь, поднимаются, ошалело оглядываясь: "Что это было?".    Ротный опомнился первым: "Командирам взводов проверить личный состав!"    Взводные начинают перекличку. Судя по отзывам все наши целы. А после такого взрыва, казалось, полроты не досчитаемся...    Так и не поняв, что случилось, начинаем с Мордвином оборудовать место для ночёвки. Для нас это сейчас самое актуальное-со взрывом и его последствиями разберутся, кому положено.    Мы затягиваем яму сверху одной плащ-палаткой, а другую бросаем на дно. На неё броники - это постель. В голову - РД. Всё, походная постель готова.    Кто бы мне сказал, чуть больше полугода назад, в Москве, что я буду спать зимой в горах, на голой земле. Подстелив под себя бронежилет. А под голову поставив РД... Да что в Москве- даже не самая комфортная армейская койка кажется сейчас олицетворением роскоши и комфорта. Но самое удивительное и поразительное даже не это. А то, что это походное ложе для каждого из нас сейчас в сотни раз вожделеннее любой роскошной перины!    Потому что на чём спать для нас, проживших сегодняшний бесконечный день,уже не важно. Нам бы только закрыть глаза, только бы отключиться хоть ненадолго. Этого жаждет и гудящее от усталости тело и контуженный обилием эмоций и событий мозг.    Правда спать нам предстоит по очереди. Один постоянно должен пялиться на противоположный склон на случай, если там начнётся какое-то движение или стрельба.    Долго ковыряемся в своём логове, пытаясь разогреть кашу из сухпая. Таблетки сухого спирта не хотят разгораться, никаких дров поблизости не наблюдается. В конце концов, плюём на это и съедаем и кашу и тушёнку не разогревая. Вкуса от спрессованной перловки и каменного мяса вперемешку с жиром никакого, но желудок, давно уже жалобно подвывавший изнутри, набили. Много ли нам теперь нужно, для счастья.....    В этот момент подходит взводный. Узнаёт как дела, говорит, чтобы пока не совсем темно почистили оружие и не дрыхли оба. Мол, буду проверять.          -- А что это было-то, товарищ старший лейтенант? Что за взрыв-то?     -- Замполит батальона подорвался, - говорит Плотников, - Шёл чуть ли не в конце колонны,. А вышел на пятачок, где расходились по позициям и наступил точно на мину. Наповал...          Взводный как-то поперхнулся на этих словах и замолчал.         "Мы шнуры, нам много знать не положено, да и дух наш боевой подрывать не хочет, наверное", - решил я.    Впрочем, сказанное взводным и без деталей производило впечатление. Во-первых, потому что новый замполит батальона приехал из Союза только что, это была его первая операция. За то недолгое время, что мы могли наблюдать его в бригаде, он показался нормальным офицером. Во всяком случае, на фоне большинства других, обращавшихся с нами, молодыми, едва ли не с таким же презрением, как дембеля. И вот на первой же операции погиб...    Но ещё больше "пробивает" другое. Он же подорвался на том самом пятачке, через который прошли мы все. Мы все топтались там, в ожидании, когда нам определят позицию. Мы все месили своими сапогами грязь, в которой ждала своего часа хитромудро установленная духами мина. Я слышал про такие мины и раньше - в них можно менять величину нажима, необходимого для срабатывания взрывателя. Обычно их ставили на дорогах - могло пройти 10, 20, 30 машин, а мина срабатывала на 31-й... И вот теперь, наверное, эта дьявольская уловка сработала здесь. Это могла быть мина каждого из нас! Каждого из нескольких десятков человек, прошедших через вершину холма. Но судьба выбрала одного...       Пока чистили оружие, пришёл кто-то из наших и рассказал подробности. После взрыва провели перекличку и вроде все были на месте. Решили даже поначалу, что рвануло само по себе. Но потом миномётчики, которые, видимо, встали на позиции чуть раньше и уже успели установить миномёты, сообщили, что у них на одном миномёте болтаются "какие-то ошмётки". Стало ясно, что кого-то всё-таки разорвало. Принялись собирать всё, что могли найти и, только обнаружив уцелевшую офицерскую шапку, догадались, чьё отсутствие не смогли обнаружить солдатской перекличкой.       Теперь стало понятнее, почему так осёкся и чем поперхнулся взводный, рассказав о гибели замполита батальона.          Стемнело. Мордвин благородно предлагает мне спать первому. Хотя дело не в благородстве только - он просто хитрее. Понимает, что спать хочется жутко, но заснуть после всего услышанного будет непросто. Да и просыпаться потом посреди ночи, вырывать себя из глубоко сна намного обломнее. Но я не спорю. Я так умаялся, что сил нет никаких. И размышления о превратностях судьбы не долго тревожат засыпающий мозг 18-летнего задолбанного службой солдата. Я даже не успеваю подумать перед сном, что три раза за сегодня "прошёл по краю". Для меня сейчас вся жизнь- на краю....          Ночь проходит спокойно. Утром удаётся даже разогреть сухпай на отогревшемся за ночь нашим дыханием сухом спирте. Всё вчерашнее кажется уже прошлым. Его больше нет, как уже нет Гришина и замполита батальона. Есть только мы и все мысли о том, что ждёт нас сегодня.    Но когда рота снова вытягивается в цепочку, идущий чуть впереди меня Исмаил Давлетов подбирает с земли обломки автомата. Все мы знаем, чьего автомата.......    На секунду защемило сердце, но в движении всё быстро позабылось. Надо идти, надо смотреть под ноги. Начинается новый день. Мой 130-й день в Афгане. Впереди ещё 600 дней...       Об остальном мы подумаем, когда вернёмся. Если вернёмся...          Валера    ( декабрь 1984, Нарай-Алихейль)    Переночевав на горке, где погиб замполит батальона, утром мы снова отправились в путь. Я по-прежнему не знаю и не понимаю, куда и зачем мы идём. Знаю только, что где-то там впереди мифический Алихейль, до которого, кажется, мы не дойдём никогда.       Спускаемся в очередную долину между гор. Идём вдоль неширокой речки, шурша усеивающей её берега галькой. Вскоре видим впереди каких-то наших. Подойдя ближе, обнаруживаем, что это бригадная разведрота. Видимо, командирам что-то нужно обсудить, а может быть просто поболтать. В любом случае ротный Рекс объявляет привал. Тут же садимся, откидываясь на тяжеленные РД.       Чуть прихожу в себя и тут же вчерашние каша с тушёнкой, съеденные холодными и всухомятку, начинают проситься наружу. Оставив РД под присмотром моего вчерашнего спасителя, Вовки Мордвина, направляюсь к ближайшим валунам. Уже почти дошёл, как из-за камней появился кто-то и направился в мою сторону.       Ба, да это ж Валерка Мищенко из разведроты! Ещё с Ферганы знакомы.       Он тоже меня замечает, узнал, помахал. Приближается с явным намерением поговорить. Как будто не понимает, с какой целью я иду за валуны- ведь сам же только оттуда...       Чёрт бы её побрал, эту кашу перловую...       Может пройти по-быстрому мимо, с озабоченным лицом? Типа не заметил?..       Да нет, нехорошо как-то, столько не виделись...       Да и поздно уже - он всё равно уже рядом.      -- Привет, Тёма!      -- Здорово, Валера!................             С Валерой Мищенко мы познакомились ещё по пути из Москвы в Фергану. Внешне он особо не выделялся - был невысок, коренаст, с большой круглой головой и упрямым лбом, из-под которого смотрели тёмные, немного настороженные и колючие глаза.    Необычным был разве что голос - глубокий и хриплый, не совсем подходивший восемнадцатилетнему пацану. Но что действительно выделяло Валеру - какая-то исходившая от него внутренняя энергия, спокойная и очень мощная. Он не был разговорчив, но то немногое, что говорил, было каким-то по-мужски веским. Уже в Фергане, попав в одно отделение, мы сошлись ближе. Мы не были друзьями - в Фергане не успеть было ими стать. Не было на это ни сил, ни времени.       Тем не менее, отношения складывались хорошие. Меня подкупала его основательность и уверенность в себе. А он, вероятно чувствуя это, относился ко мне несколько покровительственно, но по-доброму. Собственно, так было у Валеры почти со всеми, поскольку, оказавшись в одном отделении, мы узнали, что он старше нас на год (а в 18 лет это много) и, что особенно важно, что он женат и у него уже есть ребёнок. Это ещё прибавило ему авторитета.       Мищенко совершенно не лез в лидеры, не стремился выделиться, но, довольно быстро стал одной из заметных фигур во взводе. Его также гоняли, также изводили, также старались унизить, как всех нас. Но, казалось, всё это воздействует на него гораздо меньше, чем на остальных. Во всяком случае, физически, ко времени отправки в Афганистан, Валера уже совершенно пришёл в себя. Да и в целом выглядел куда более уверенным, чем многие из нас.       Именно это, да ещё то, что на гражданке он занимался каратэ, и предопределило, что при распределении в Гардезе он сам попросился и был без вопросов зачислен в разведроту.       Уже в следующие дни, встречаясь с нашими пацанами, попавшими в разведку, мы узнали, в какой ад они угодили. Избивали их ещё сильнее нашего (хотя, казалось, куда уж сильнее). Но самым тяжёлым было не это, а то, что с первых же дней из них стали воспитывать "волков". Из Ферганы нас привезли в ботинках, а в бригаде летняя форма - полусапожки. Сразу после прихода в роту молодых разведчиков "напутственно" отметелили и отправили по бригаде "рожать" эти самые полусапожки.       "Где хотите, там и ищите - можете своровать, воруйте. Можете снять с других - снимайте. Не важно, кто они: молодые, дембеля - вам должно быть по хую! Вы из разведроты и этим всё сказано".       Это рассказал нам кто-то из наших, попавших в разведроту, случайно забредший к нам в палатку. Причём рассказал, как рассказывают про умалишённых, про нелюдей. Он ещё ассоциировал себя с нами, а не с ними...       Но уже через несколько недель парни стали меняться. И дело не только в том, что стали они более угрюмыми, мрачными. Всё больше и больше проявлялись в них результаты этой самой "психологической подготовки".       "Мы - лучшие, остальные - чмыри".    Тех, кто не справлялся с "заданиями" жестоко наказывали, нещадно били и чмырили, так что выход был только один - смириться и полагаться, как и требовали, только на силу и понт.       Спустя некоторое время мы уже начали избегать встреч с нашими недавними однокашниками , оказавшимися в разведроте. Да они уже и перестали быть "нашими" - они уже не делали различий "знакомый - не знакомый". Всё чаще действовало только правило: "Увидел чужого - припаши работать за себя. Есть что отобрать - отбери. Нечего отобрать - пусть сам найдёт, что тебе у него отобрать".             С Валерой мы не пересекались месяца два. И насколько именно его изменила жизнь в "волчьей стае", я не знал, мог только догадываться.    Тем сильнее было моё удивление, когда наши "шнуровские" орбиты пересеклись-таки где-то в конце сентября. Может быть, как раз из-за этого удивления я даже не помню точно, где именно в бригаде мы встретились и при каких обстоятельствах. Явно что-то делали, что бесконечно делают первые полгода все "шнуры" - что-то мыли или стирали или перетаскивали или воровали...    Да это и неважно. Важно то, что он изначально более крепкий и сильный, чем я, а теперь ещё и со "статусом" шнура "разведроты", даже НЕ ПОПЫТАЛСЯ меня припахивать. Но и не это было самым поразительным.             ОН БЫЛ ДРУГОЙ. Нет, не так. ЕГО НЕ БЫЛО. То есть внешне это был тот же Валерка - коренастый, большеголовый, разве что ещё больше похудевший. Но ТОГО Валеры, которого я помнил по Фергане, не было. В его обычном хриплом голосе звучало такое непривычное отчаяние. По-прежнему настороженные, колючие глаза смотрели с такой непривычной тоской... Но самым непривычным было то, что ОН РАЗГОВАРИВАЛ СО МНОЙ КАК С РАВНЫМ, причём как с равным товарищем по несчастью...             О чём говорили - не помню. О чём могут говорить два задолбанных в доску "шнура", не представляющих себе, когда удастся нормально поесть, поспать, помыться, написать письмо, но точно знающих, что в ближайший час, а потом ещё несколько раз вечером и ночью и под утро они будут получать колобахи, маклухи, удары в поддых и в грудь. Получать за то, что что-то сделали не так, или не сделали, или наоборот сделали, чего не надо было. А если не за это - то просто так, потому что шнуры, потому что так было раньше с теми, кто вешает им эти маклухи и бьёт под дых. И так будет завтра, послезавтра, через месяц... Пока, наконец, жизнь не провернёт со скрипом ещё один "цикл" и на смену им не придут новые "шнуры", а им самим не настанет очередь теперь уже раздавать маклухи, колобахи и бить под дых другим...       Жизнь продолжается..........             Именно на этой жизнеутверждающей мысли мы и расстаёмся, поговорив о том, как же хочется уже нормально поесть, поспать, помыться, написать письмо...            -- Ничего, Валера, уже сентябрь, скоро призыв. Привезут в Фергану очередных "курков", а там и до нас довезут вскорости. Вот и у нас и жизнь начнётся!      -- Точно, Тёма, потерпим, а там и наше время придёт. Не мы первые, не мы последние..... Дотянем, а уж там...             Есть и в жизни "шнуров" место светлым перспективам. Просветлённые, возвращаемся каждый в свою роту, и всё продолжается так, как происходит вот уже почти два месяца.             Палатки разведчиков стояли в расположении нашего батальона, довольно недалеко от наших. Но всеми возможными способами мы избегали ходить мимо них. Это был словно Бермудский треугольник: оказался там - считай пропал.             Может быть поэтому, а может быть потому, что так было угодно судьбе, но с Валерой мы больше не пересекались до того самого дня, когда встретились у валунов на Алихейле.            -- Привет, Тёма!      -- Здорово, Валера!      -- Что с головой?      -- Бандитская пуля! Как оно?             Он стал ещё мрачнее. Ещё более подчёркивает эту мрачность то, что руки и лицо у Валеры почти чёрные.       Глаза - ещё более колючие и угрюмые на фоне этой копоти. Тоскливые...       Голос - ещё более хриплый. В голосе - безнадёга:      -- Заебали они, Тёма, жизни нет вообще. Всю дорогу только и делаем, что жрать им готовим. Куда лезет-то столько.      -- Не говори, наши тоже достали - перловку из сухпая им "западло", рис давай и гречку, а где их высрать-то?... Хорошо хоть сухари чёрные из "армейского" сухпая не едят, а то б вообще мы сдохли все...      -- И как назло без дела сидим - они и дуреют. Хоть бы на задание какое скорей. Сам попрошусь, как что будет. Сил моих больше нет.      -- Да ладно, Валера, декабрь уже. Скоро привезут осенников из Ферганы - помнишь, говорили? Заживём! До февраля-то всего осталось...      -- До февраля ещё дожить надо.             Валеркино настроение мне понятно и близко, но сейчас у меня куда более насущная проблема и она всё острее напоминает о себе. Ничего не возражаю, быстро прощаюсь и уже почти на полусогнутых ретируюсь за валуны.             Да и что тут скажешь - это позже пойму я, что нельзя на войне таких слов говорить, нельзя судьбу гневить. Это потом узнаю, что нет на войне слова "последний", а только "крайний". Уже пробыв в Афгане достаточно долго, привыкну я к тому, что каждая встреча, каждый разговор могут быть ПОСЛЕДНИМИ. Научусь не загадывать наперёд и не дразнить Провидение замыслами и планами на будущее. И главное - не поминать смерть!       Но пока я ничего этого ещё не знаю. Как не знаю и того, что в очередной раз где-то совсем рядом вновь замаячила Судьба: кружит над нами, высматривая, кого бы выбрать, кому "назначить" этот день.......             .....Минут через пятнадцать звучит рык нашего Рекса:    "Вторая рота, приготовиться к движению!.....".       Проходим мимо остающихся пока на месте разведчиков, где-то среди них вижу рядом с костром Валеру. Но он не видит меня, он при деле.            Спустя несколько часов разведроте прикажут проверить какой-то заброшенный кишлак. Валеркина надежда сбудется - он попадёт в группу к молодому лейтюхе-взводному, которому поручат эту задачу. Перед входом в кишлак Валера, по примеру других, разогнёт усики на кольце гранаты в подсумке на груди. В последний момент группе дадут отбой. Он загнёт их снова. Потом ещё раз: "Вперёд!". И снова: "Отставить!".       Алюминиевые усики подломятся, но Валера этого не заметит...             Лейтенант, стоящий среди дембелей, подзовёт его, чтобы что-то приказать.             Подходя к нему, Валера снимет автомат с шеи и перекинет его за спину.             Молодой лейтенант первым сообразит, что за сухой щелчок раздался из валеркиного подсумка.             Лейтенант был только из училища, одна из первых операций, но и его опыта хватило, чтобы за секунду понять что произошло.             Оставшейся секунды хватило, чтобы сделать то, что разделяет мгновение и бесконечность. Лейтенант бросился к Валере, обхватил его руками и повалил, накрыв собой......             Так они и ушли в вечность, обнявшись - молодой лейтенант и молодой солдат.    Приняв на себя всю мощь РГДшки. И подарив жизнь остальным.             Никто из стоявших рядом не пострадал. Лейтенант был уже мёртв, а Валера успел ещё шепнуть: "Больно.....очень....."             Восемь месяцев Ферганы и Гардеза нам было больно каждый день. Валера так и не дожил до конца этой боли, так и умер с нею и в ней. Так и не наступил для него долгожданный февраль 85-го, до которого он не знал, как дожить, чтобы снова "зажить"....             Но там, в декабре 84-го, ни Валера, ни я ничего этого не знаем. Он - что ему осталось жить несколько часов. Я - что в этот день судьба преподнесёт мне очередной урок, ещё более жестокий чем накануне, забрав теперь уже близкого мне человека.       Там, в декабре 84-го он уже забыл наш разговор. Все его мысли о том, как бы поскорее попасть на долгожданное задание.       Забыл наш разговор и я.    Прошло полчаса и снова начал давить к земле неподъёмный РД, снова заныли натёртые ноги, защипало от пота разодранное лицо и загудела "ушибленная" вчера голова. И все мои мысли о том, когда же, блядь, мы дойдём уже до этого чёртова Алихейля! До этой мифической крепости!               P.S. Я изменил его фамилию. Не знаю, что знают о гибели Валеры его жена и дочь. Пусть это и знают о его смерти.       И ничего не знают о последних месяцах его жизни.......       Я не знаю фамилии того молодого лейтенанта. Не знаю, как его звали. Не знаю даже, как он выглядел.       Для меня они навсегда вместе - два пацана, ушедших в небо над Алихейлем      
            Крепость    (декабрь 1984, Алихейль)    Сколько уже дней мы в горах? Четыре? Пять? Неделю?       Не знаю. Всё слилось в один бесконечный поток времени.       Подъём, спуск, подъём, спуск, подъём...       Пот стекает по лицу, по спине...       Ночь - тупо сонными глазами таращусь на склон.       Холодно.             Сейчас бы посушиться хоть чуть-чуть... Хоть портянки...       "Костры не жечь, накроют!".       Холодно.             Отмерзают пальцы на руках и ногах.       Чмырь пропал куда-то - ухо опять присохло под шапкой...       Что у меня с лицом - днём щипало, сейчас ноет...       Броник на снег - спать.       Холодно.             Только провалился:      -- Приготовится к движению, рота!             Когда же это кончится? Сколько ещё брести, не зная куда?...             С неба начинает падать на землю что-то непонятное - уже не дождь, ещё не снег. Нет, скорее всё же дождь.             Почему-то не останавливаемся, чтобы отвязать плащ-палатки, притороченные к РД. Ротный Рекс, наверное, непромокаемый...             Уже трое суток почти нечего есть. Сухпай кончился, броня далеко, а подбросить вертушками не могут - сквозь это низкое свинцовое небо кроме дождя ничто не может пробиться.       В память от сухпая у меня остался только предусмотрительно засунутый в РД кусок упаковочного целлофана. Когда перегружали банки в РД, сам не знаю зачем "затарил".       Как эстонец из анекдота с лепёшкой навоза: "Пригодицца..."       Пригодился.       Теперь пытаюсь превратить его в подобие дождевика - один из углов целлофана сохранил форму капюшона. Но на шапку не налазит, а снять её не могу - ухо присохло опять из-за просочившейся сквозь бинты крови.       Куцый бушлат потихоньку промокает.             Не знаю, что сейчас сильнее - холод или голод. Самое обидное, что они не уравновешивают друг друга, а наоборот усиливают.             В слегка позванивающей по-прежнему голове умещается только одна мысль: "Теперь ночью совсем задубеем, если опять не дадут посушиться..."             Выходим в какую-то долину и вдруг, сквозь пелену непрекращающегося дождя видим впереди холм с извивающейся вокруг него к вершине дорогой, а наверху какие-то стены. Словно замок в фильме про средневековье.             Неужто мифический Алихейль, в существовании которого я уж было начал всерьёз сомневаться? А может, всё-таки мираж? Плод голодной фантазии?             Нет, не мираж - подтверждение тому зычный голос Рекса:            -- Внимание, рота! Подъём заминирован, множество растяжек по обочинам! Быть предельно внимательными, по сторонам не шариться! Идти строго в колонну по одному! Вперёд!             Выплывая из дождя, замок становиться всё больше. Теперь это уже действительно похоже на крепость...               Хлеб наш насущный.             Обвивая склон, змея ротной колонны постепенно втягивается в ворота наверху. Оказывается, мы тут не первые - по краям большого открытого пространства, на котором мы оказываемся, войдя внутрь крепости, уже сидят, откинувшись на РД какие-то наши. Вроде 3-я рота. Пока идём в их сторону, рассредоточиваясь по периметру "площади", начинаю оглядываться по сторонам.       Успеваю заметить вдалеке, чуть левее, длинную цепь небольших помещений. Главное, что меня интересует в них - там есть крыша.             Крыша над головой! Крыша, под которой, возможно, получится хоть ненадолго укрыться от долбанного непрекращающегося дождя...             От этих мыслей даже как будто начинает становиться теплее, но вдруг что-то неуловимо меняется.       Воздух наполняется какой-то не тревогой даже, а суетой что ли.       Оборачиваюсь и вижу, как на открытое пространство перед воротами выруливает из-за угла грузовик. В кузове несколько сарбозов.             Увидеть здесь, посреди гор, машину так же удивительно, как и то, что по этому узкому пространству едет она как-то уж больно быстро.       Оказавшись на середине площади, грузовик резко разворачивается, сарбозы выкидывают на землю из кузова что-то бесформенное и машина так же быстро скрывается с площади.             Это заняло какие-то секунды, но их достаточно, чтобы, повинуясь какому-то инстинкту, десятки "шнуров" бросились к выброшенному непонятному предмету.       Ещё не успел затихнуть за углом ближайшего форта шум двигателя, как мы уже подскочили и обступили эти...       Эти несколько мешков, туго набитых худосочными, жёсткими, коричневыми афганскими лепёшками.       Поскольку наша рота только втянулась в крепость, у нас некое преимущество, ведь в отличие от других нам не нужно вставать, отрывая от земли РД. Потому-то первыми у мешков в основном молодые нашей роты.       Но и нас слишком много. Вокруг мешков возникает давка, усиливающаяся натиском подоспевших чуть позже парней из других рот.             Голод в этот момент пересиливает все остальные инстинкты и со стороны мы, наверное, напоминаем регбистов, борющихся за мяч. Только в отличие от регби наш "мяч" куда желаннее для каждого из нас - это ЕДА!             Не сговариваясь, мы с Мордвином "работаем в паре" (вот уж точно - "боевая двойка"). Я мельче и иду вперёд, "на добычу", он крупнее и идёт сзади, одновременно проталкивая меня ближе к цели и тормозя идущих сзади "соперников". Добраться до мешков лишь полдела. Нужно ещё схватить лепёшку, не дав вырвать её никому из тянущихся одновременно с тобой. Более того, на подступах к этой "куче-мале" уже вспыхивают потасовки с теми, кто, чуть замешкавшись, потерял шанс пробиться к центру и теперь может рассчитывать только на то, чтобы "обнести" выбирающихся из давки. Удачно хватаю сразу две лепёшки.       Успеваю подумать: "Какие же они жёсткие - жёстче чёрствого хлеба..."             Да плевать, мы и чёрствого уже сколько не видели!       Предусмотрительный Мордвин сразу же запихивает одну из лепёшек в мой РД. Вторую предстоит протащить через толпу, прикрывая телами.       Пошли...                   Тут над потасовкой раздаётся до боли знакомый уже рык ротного.       И мы понимаем, что проблем у нас больше, чем просто выбраться отсюда.             "Ну-ка, блядь, разошлись все! Никто ничего не хватает!"             Под этот крик он и ещё несколько подоспевших офицеров начинают буквально расшвыривать бойцов в стороны.       Вовремя "охолонувшие" просто отлетают в стороны, иногда получая сопроводительный пинок под зад.       Не успевшие сориентироваться и продолжающие свой натиск в сторону мешков, выдираются за шиворот и получают по морде.       Кто-то, не удержавшись, падает, не может встать под весом РД.       Кто-то из упавших, передвигаясь на карачках, ещё пытается утащить-таки заветную лепёшку, уже извалянную в грязи.       Их пинают, пока они не расстанутся с добычей.             Через считанные минуты потасовка окончена. Посреди площади остаются лежать разодранные в клочья мешки и извалянные в грязи, растоптанные лепёшки.       А в сторону своих взводов стремительно расползаются счастливчики, урвавшие-таки частицу запретного плода.       В их числе и мы с Мордвином.       Плевать, что при отходе он получил от Рекса мощнейший пинок под зад, а я от кого-то из офицеров по зубам.       Плевать, что "добыча" наша достанется другим. Тем, кто мог позволить себе не то что не дёргаться, даже не смотреть в нашу сторону.       Во-первых, мы уже сжились с мыслью, что такой порядок вещей неизбежен.       Во-вторых, благодаря ушлости Мордвина, у меня в РД лежит вторая лепёшка, о которой никто не знает и которую можно будет умять потом , со своими.             Риск, конечно, немалый - не дай Бог узнает о нашей "затарке" кто-то из "ветеранов", которым и давиться вместе с нами уже было "не положено" и "добычи" на их долю явно не останется.       Тут уж бить будут от души - ибо "за дело".       Едва ли не худший вариант попасть с этим сокровищем на глаза Рексу или замполиту. Точно станешь уже не только залётчиком, но и буквально-таки пособником мирового империализма.             Ведь разметав в разные стороны голодных своих бойцов, втоптав в грязь вожделенные для них хлеба, он громогласно прорычал на всю площадь следующий текст:             "Что, сука, не понятно?! Оголодали, блядь!?       Я вас накормлю, блядь, гондоны!       А если вас в этот момент фотографировал кто-то? Если это провокация!       И это всё на Западе опубликуют?       Советские, блядь, героические десантники давятся за харчи!"             Даже, несмотря на, казалось бы, убивший все мысли голод, поражаюсь фантастичности версии ротного.       Преклоняюсь перед его дальновидностью и глубиной мысли.       Где ещё прививают такую мудрость? Да нет, только в военном училище...      Вот потому-то никогда не победить нас сытым империалистам...             Голод не тётка.             Возможно, увещевания ротного на некоторое время и смогли подавить голодные спазмы в животах его измотанных подчинённых.       Но не надолго.       Никаких команд нам не поступало, но народ начал потихоньку рассасываться по территории крепости. И разбредались в основном "шнуры" в поисках жратвы.       Даже угроза стать объектом провокации западных спецслужб не могла унять основных инстинктов советских воинов-десантников.       Даже высокое звание воина-интернационалиста не могло удержать их от того, чтобы отбирать у попавшихся на пути сарбозов всё, что могло сгодиться в пищу.       А поскольку дело шло к вечеру, то часть этих сарбозов как раз тащили куда-то, видимо в свои подразделения, термосы с едой и чаем...       Исход каждой такой встречи зачуханных афганских сарбозов гарнизона Алихейля с оголодавшими, но по-прежнему доблестными штурмовиками гвардейской 56 ДШБ был предрешён.       Светлые идеалы интернационализма временно отступали перед суровой реальностью...       То ли при таком раскладе угроза провокаций Запада оценивалась нашими командирами не так высоко, то ли и на них голод оказал отрезвляющее воздействие, но особого внимания на происходящее отцы-командиры уже не обращали.             Видимо, в какой-то момент критическая масса вернувшихся с пустыми руками к ужину сарбозов превысила допустимую. Неподалёку от площади, где по-прежнему сгруппировались в ожидании непонятно чего несколько рот бригады, появились трое афганских офицеров.       Чем закончилось бы их общение с нашими не знаю, но оказалось, что в гарнизоне есть и советники. С их помощью удалось донести до афганского командования, что если они не хотят остаться без еды сами, то лучше бы им придумать что-то, чтобы и союзников накормить.             От каждой роты выделили по несколько человек, набравших кучу котелков и отправившихся вместе с представителями того или иного подразделения афганского гарнизона в их расположение.       От нашей роты эта почётная миссия выпала на долю Лёни Шеина и Ахрора Хайдарова, парней нашего призыва.       Лёня как раз только-только, незадолго до операции, прибыл из Гайжюнайской учебки. Для него это был первый боевой выход, но ему уже было 20 и на фоне нас, 18-летних пацанов, он выглядел значительно солиднее и взрослее.       Да не только выглядел, но и был - призвался он из Зырянки, что в Якутии, и северная уверенность и обстоятельность чувствовалась у Лёни во всём.       Что, вероятно, сыграло немалую роль в том, что, прослужив всего полгода, Лёня приехал из учебки уже в звании сержанта и сразу встал на должность командира отделения. Лидер в нём был заметен сразу.             Ахрор попал в Афган вместе с нами, в августе. Он был одним из тех бедолаг-узбеков, которых готовили в Иолотани на водителей КАМАЗов. Автомат за три месяца они видели дважды - на стрельбе положенными тремя патронами и на присяге. В основном учились водить машину, а не воевать.       Представляю себе их "радость", когда они очутились в боевых ротах!       К чести "наших" узбеков и ребят, попавших в соседнюю третью роту, подавляющее большинство из них не только не расползлись, как многие их земляки, по хлеборезкам, хлебозаводам и складам, но и довольно быстро стали вполне нормальными бойцами. А почти не говоривший в начале службы по-русски Исмаил Давлетов даже дорос к дембелю до замкомвзвода миномётчиков.       Ахрор был из солнечного Ташкента, и заснеженные горы Алихейля давались ему с огромным трудом. Нередко он просто ложился на снег, не в силах подняться и я видел, что он не притворяется, что это - "край".       Впрочем, пинки замполита раз за разом его с этого "края" сдвигали.             Я тоже никогда не видел до этого гор, но мне хоть холод был не настолько непривычен. Ахрор же на холоде Алихейля просто умирал...       А в пару к "врубалистому" Лёне он попал в качестве переводчика. Отцы-командиры не особо вдавались в детали и считали, что узбек уж худо-бедно объясниться с афганцами. Ну, вроде как русский с поляком.       И невдомёк им видно было, что узбекский с фарси ничего общего не имеет, а с пушту и подавно. Ну, вроде как русский с финским или там румынским.       Хотя тоже вроде рядом живём и внешне похожи...             Так что единственным средством общения с выделенным им афганцем стали у Лёни и Ахрора те несколько слов, что сарбоз знал по-русски:             "Солдат! Хорошо! Ленин!"             Отчасти русским словом было и имя, которым он себя называл - Женя.       Гордо тыкал себя в грудь и говорил:          -- Зеня! Солдат! Хорошо!             Из какого афганского имени кто-то из советников "переделал" его в Женю так и осталось для ребят загадкой, а спросить не знали как.       Да и не сильно их это волновало. Особенно после того, как, оказавшись в расположении Жениного подразделения, они почувствовали дурманящий и понятный без всякого перевода запах готовящегося плова.       Пока ребята шли за сарбозом по крепости, их не покидало чувство настороженности - хрен его знает, куда заведёт этот дух.       Кто их тут разберёт, за кого они. Все духи - не сейчас, так в будущем.       Ведь удумал же кто-то из гарнизона выходку с лепёшками - вряд ли из дружеских чувств и сострадания к шурави...             Но, оказавшись в тепле, обволакиваемые запахами еды, они расслабились и готовы были хоть по сотому разу выслушивать Женино:             "Солдат! Хорошо! Ленин!"             Другие сарбозы в разговор не лезли, сражённые познаниями Жени в русском.             Тут и плов подоспел. Поставили афганцы посреди комнаты блюдо с аппетитным кушаньем, жестами показывают, мол, присоединяйтесь.       И давай наворачивать.       А едят-то руками...       А руки-то аж чёрные у некоторых...       И как в туалет они ходят мы уже видели: Рядом с нашей бронёй у Нарая какие-то "зелёные" стояли. Кто камушком подотрётся, а кто и рукой подмоется.             Но недолго колебались парни - не до церемоний становится, когда три дня ни крошки во рту не было...       Плова не стало быстро, а в принесённые котелки сарбозы им какого-то горохового варева набухали "с горочкой".             Сколько прошло времени - кто ж его знает.       Нет у парней часов.       Глядь, а на улице уже хоть глаз выколи.             Как по крепости до своих добрались - сами не знают. Женя-то назад с ними не пошёл, видно не особо по ночам по той крепости расхаживать было можно.       Да только от давно забытых тепла и сытости стали парни как пьяные, а пьяному и море по колено и тёмный Алихейль по барабану.             Только подошли к ротному, а он и давай их лупить да материть.       Рота-то уж с минуты на минуту на прочёску крепости собиралась, двух пропавших непонятно куда бойцов искать.       Ведь никто ж не предполагал, что их там пловом кормить будут - ждали, что наполнят котелки баландой и вернуться. А их нет и нет...       Досталось, конечно, Лёне с Ахрором на орехи. Сначала от ротного, потом от "ветеранчиков".       Да только что им были те тумаки да колобахи - с такой-то "местной анестезией".       Правда, знали бы ротный с "ветеранами" истинную причину Лёниной с Ахрором задержки - вряд ли бы одними тумаками да колобахами дело обошлось...       Так ведь не знали. И не узнали никогда.       И нам-то с Пахомом рассказал всю эту историю подполковник МВД Якутии Леонид Шеин почти ровно 22 года спустя - под плов и водочку...       Знать бы где сейчас тот Женя-сарбоз из крепости Алихейль?       И по-прежнему ли у него "Ленин-хорошо"?             Зона.             За те несколько часов, что прошли с нашего прихода в крепость, мне удалось кое-как осмотреться - пока совершали набеги на сарбозов, пока лазили в поисках воды и по "шнуровской" привычке всего, что "плохо лежит".       Правда, ничего путного найти не удалось. Казалось, что жизнь на территории крепости замерла и теплиться только местами.       В целом же впечатление было довольно сюрреалистическое.       Уж не знаю, там ли мне пришло в голову это сравнение или позже, но по любому лучше не опишешь:             Это абсолютно походило на "зону" из "Сталкера" Тарковского.             Та же постоянно висящая в воздухе непонятная дымка.       Та же гнетущая тишина, которая в то же время сама казалось звуком.       Та же разбитая военная техника, непонятно кем, как и когда подбитая.       И главное, непонятно как здесь очутившаяся.       Как и когда попал сюда этот танк, опустивший вниз орудие, словно слон, грустно повесивший нос?       Без гусениц, которые с трудом верится, что когда-то были.       Но главное - кругом вроде горы. Из земли что ли вырос... Лет сто назад...             Даже появлявшиеся время от времени откуда-то сарбозы не нарушали ощущения нереальности этого места.       Столько лет прошло, но это ощущение не стёрлось из памяти.       Стёрлись детали, подробности.       Но это чувство, что всё происходящее - не происходит, а кажется, что окружающее - нереально, что ты попал в какой-то параллельный мир - чувство это не стирается.             А "Сталкер" для меня теперь навсегда фильм про Алихейль...             Ночь.             Пока ждали отправленных за едой Лёню с Ахрором, роту разместили на ночлег.       Нет, всё-таки мысль имеет силу действия!       Иначе как ещё объяснить, что под ночлег нам отвели именно те самые крытые помещенья, которые я углядел, только войдя в крепость. Я так и не понял толком, что это были за клетушки - то ли чьё-то жильё (только чьё?), то ли какие-то торговые ряды (только для кого?).       Во всяком случае, клетушки эти пустовали, а внутри царил довольно сильный беспорядок. С нашим приходом он превратился в тотальный бардак.             В комнатки площадью метров по шесть квадратных распределяли человек по десять.       Та, где оказались мы с Мордвином, больше всего напоминала всё-таки лавку. По стенам развешаны полки, на которых в больших количествах стояли пиалы и чайники.       Причём многие, как ни странно, целые.       Видимо на фоне общего запустения и заброшенности крепости целые керамические изделия воспринимаются как нонсенс, как издёвка.             Не сговариваясь, повинуясь какому-то неожиданному внутреннему импульсу, ожесточённо расшарашиваем практически все целые пиалы и чайники о глиняные стены и пол...       Спросил бы кто зачем-не объяснил бы ни тогда, ни сейчас. Но шарашили, точно помню, от души.       Главная прелесть этих клетушек - здесь немеряно дров. Собственно, не дров как таковых - дерева. А как ещё можем мы воспринимать в этом затерянном мире любую вещь из дерева?       Неважно, чем она была до нас и чем, возможно, предполагалось, что останется и дальше - дверью, полкой, подставкой.       Актуальны только дрова. Много дров.       Столько дров, чтобы отогреться за несколько прошедших ночей и на неизвестно сколько предстоящих.       Ведь никто из нас не питает иллюзий, что на этом островке блаженства мы останемся надолго. А без нас его вообще не существует - это мираж.             Костёр разводим прямо внутри клетушки, ближе к двери на полу.       За костром выпадает следить нам с Мордвином. Парни вповалку утискиваются у стен. Нести караул никому из нас не выпало.       Ближе всех к костру располагается Саня Иванов в обнимку со своим ПК - в этой комнате он самый "старый". Ему и место самое блатное - к теплу поближе и без толкотни.       Отрубаются все моментально, что и не мудрено после горячей еды и многодневного постоянного замерзания.       Как ни странно, меня в сон клонит не так уж сильно. Настолько, видно, ликует душа - целую ночь можно греться! - что не готова пока менять это удовольствие на другое.       Потрескивают в костре дрова, медленно наполняется комната сладким запахом.       Афганское дерево по-особому пахнет. Особенно, когда горит.       "Сладко" - это самое близкое определение, хотя и не идеальное.       Снимаю сапоги, обворачиваю вокруг голенищ, кажется навсегда отсыревшие портянки, блаженно протягиваю к огню ноги.       Сколько я уже не снимал сапоги? Не помню...       Левой ноге точно кранты - уже нарывает там, где натёрло в первый день.             Да хрен с ним, изменить-то ничего нельзя.       Да и можно ли сейчас думать о плохом.       Тепло, сладко потрескивают дрова. Сверху не капает, под жопой не снег.             Сопят и постанывают вдоль стен умаявшиеся бойцы второй парашютно-десантной роты. Никто не кантует - сон стирает сроки службы.             Блаженство - оно бывает разное.       Иногда - такое. Ведь вопрос, с чем сравнивать.             Афганистан. Он у каждого свой.       Вспоминаешь многое.       Но есть моменты, которые засели в памяти навсегда.       Да нет, не в памяти даже.       Где-то в самом сердце, там, откуда вырастают все твои ощущения, чувства.       Почему именно это или то?       Никто не знает... Никто не объяснит...       Но, уверен, у каждого, кто был на войне, живут внутри, среди сотен воспоминаний, несколько таких моментов, из которых складывается общее ощущение от этой войны.       Моментов ужаса, отчаяния, ненависти - да. Но не только...       Потому что не может быть только плохо. Не бывает...             Та ночь в крепости, этот огонь, этот сладкий запах, эти посапывающие у стен пацаны, это ощущение нереальности окружающего - кусочек "моего" Афганистана. Того Афганистана, что всегда "как вчера".             Спустя 15 лет, когда разгорятся своим сладким пламенем дрова в печурке гостевого домика Ахмад Шаха в Талукане, первое, что сразу всплывёт в памяти - ночь в крепости Алихейль, декабрь 84-го.       Но это будет не скоро.       А пока я даже не знаю, что будет со мной завтра.       Но сейчас мне хорошо, мне блаженно...             А утром реальность снова вернётся в свои права.             Подъём, спуск, подъём, спуск, подъём...       Пот стекает по лицу, по спине...       Ночь - тупо сонными глазами таращусь на склон.       Холодно.             Сейчас бы посушиться хоть чуть-чуть... Хоть портянки...       "Костры не жечь, накроют!".             Холодно....       "Жизнь продолжается"    (май-июль 1985)       Как быстро летит время. Ещё совсем недавно казалось, что этот дурдом никогда не кончится, что вечно будет звучать это ненавистное "Один!".    Что никогда не кончится долбанная зима, еженощно пожирающая уголь, ставший уже на вес золота.    Что никогда не угомоняться придурки дембеля, ежедневно изобретающие новые и новые "испытания" для нас. Им бы надзирателями в концлагерь.    Что ты будешь виноват всегда, во всём и перед всеми-от ветеранов до НачПО.       Но пришёл февраль и вот уже поиски угля не твоя забота- прибыл очередной призыв и теперь лишь надо правильно их "построить".       Пришла весна и вот уже дембеля оказались нормальными парнями. Они собираются домой, а нам остался всего год.    И ты уже не "без вины виноватый"- с ветеранами ты уже ходил "на войну", а НачПО "в гробу видал".    Уже другие пацаны, которых угораздило призваться на полгода позже, семенят на призыв: "Один!".    Уже нас бесит, когда они "не врубаются", "припухают", "забивают на службу". И уже нами освоено нехитрое искусство маклух и колобах.       Палатка-уже не тюремная камера, а родной дом. Место, откуда ты не стремишься, как раньше, под любым предлогом свалить, а где, наоборот, стремишься побыстрее оказаться.    Ведь тогда ты тут выживал. А теперь-живёшь.       "Калимба"       В-общем, жить стало лучше, жить стало веселее.    Среди прочего ещё и потому, что появились маленькие "бытовые радости", которых и не замечаешь на гражданке, а здесь это большое дело.    Например, по палаткам провели из клуба динамики и периодически балуют нас всякой музычкой. Репертуар не особо богатый и постоянно повторяется одно и то же, но и на том спасибо.    Даже "иностранщину" порой крутят. Какую-то "Калимбу де Луну".    Кто поёт-хрен его знает. Да и какая нам разница-это ж все равно на другой планете всё, в другой жизни-группы, альбомы, диски...    И каким ветром эту "Калимбу" занесло в город-герой Гардез весной 1985-го?       Неисповедимы пути твои...       Э- о- у- а Калимба да Луна...       Вот ведь интересно-ведь почему-то именно эта песня и именно в это время попала к нам в бригаду и крутили её по палаткам и засела она у меня в башке на всю жизнь.    Да не у меня одного, наверное. Ещё у одного человека точно засела...       В нашем втором взводе трое "шнуров". Не повезло парням пуще нашего-нас хоть побольше было, почти взвод, а их трое в палатке, где живут два взвода.    Наш и первый, где кроме Толяна Кочетова и Пахома все осенники 83-го года, дедушки то есть.    Со всеми вытекающими- никого не волнует, что "шнуров" трое всего.    Дембелям положен почёт, уважение и соответствующий "уход", а мы своё тоже отлетали-не положено нам. Вот и крутись, как хочешь....    Изначально-то их четверо к нам попало, но сразу же стал один из четверых, коренастый белорус Дыдышко, каптёрщиком ротным. То есть только числился во взводе, а жил постоянно в каптёрке у старшины. Такая традиция в роте была    Офицерам ведь тоже свои "шнуры" нужны-дров натаскать, воды, печку топить, пожрать приготовить, порядок навести.    Правда и на боевые каптёрщик, как правило, ходил.    Предыдущий, Тихон, домой с "Красной звездой" уехал...    Так что в этом смысле всё было справедливо, но в бригаде-то это пацанам никак не помогало- счастливчик Дыдышко, сразу же переименованный в "Деда", в палатке не появлялся и шуршали парни втроём- Усов, Храпов и Календа.    Саня Календа тоже был родом откуда-то из Белоруссии. Там, наверное, такая фамилия особого удивления не вызывает. Но в советской армии, на фоне Усовых, Храповых, Фёдоровых и Ивановых, конечно выделяется.    А тут ещё "Калимба" эта периодически играет. Калимба-Календа....    Как заведут песню- так все давай Саню тыркать.    Да ещё вместо "Калимба да Луна" там неискушённому в языках уху, при том что певцы половину букв прожёвывают и вместе "да" у них "за" слышится, совсем другое слово на ум приходит. Более грубое, зато и более понятное....       И вот каждый раз кто-нибудь да затянет в палатке, "подпевая":       -Э-о-у-а, Календа, залу...       Сейчас глупостью кажется, а тогда так сладко было :сидишь в палатке, в тельнике и тапочках, как "белый" человек, слушаешь песню "иностранскую" и прикалываешься. Хотя и беззлобно, в-общем, но достаёт, думаю, не слабо того, над кем прикалываются. Особенно, когда терпеть должен.    Так ведь и прикол-то весь в том, что терпеть уж не тебе приходится, а другому кому-то.    Такая своеобразная психологическая реабилитация, возвращение размывшейся на время самоидентификации.    Кстати, полезная оказалась штука- хорошее испытание для души.    Причём двойное- ведь сначала нужно остаться человеком, когда морально уничтожают тебя.    А потом- не озвереть когда возможность уничтожать получаешь ты.    И ещё неизвестно, что сложнее.    Знавал я таких, кто первое прошёл достойно, а вот второе-завалил....       Но это уж я всё потом понял.    А тогда, весной 85-го, просто наслаждался под "Калимбу" эту вновь вернувшейся жизнью....       Правда, Саня парнем оказался крепким, отлетать своё-отлетал, но уж потом спуску никому не давал:       -Ща в табло заряжу, будет тебе и Калимба и остальное на воротник!...       Пришёл очередной призыв, стал Календа "ветераном", причём авторитетным и сползла эта традиция потихоньку на нет.    Но песня так в памяти и осталась- как несущиеся через годы звуки, символизирующие, что жизнь снова вернулась и продолжается....       "Малиновка"       Вторая армейская весна потихоньку переползла во второе армейское лето....       Июль. Жара. Уже почти год мы здесь, в Афганистане.    И даже этот факт уже стал давно привычным.    Уже сложно представить, что когда-то мы были НЕ ЗДЕСЬ.    И пока ещё тяжело-что когда-то БУДЕМ не здесь.    Уже не вызывают прежнего внутреннего трепета слова "боевые", "операция", "колонна", "засада", "обстрел".    Всё это стало обыденностью-более того, на боевые стремишься, ждёшь их.       Раньше-потому что боевые облегчали выматывающее "шнуровство".    Теперь-потому что только там избавляешься от нудизма и бессмыслицы "армейской службы" как таковой.    Мы уже прослужили достаточно долго. Служба перестала выматывать и начала доставать. Точнее не сама служба, а такое её неотъемлемое и печальное свойство, как дубизм и тупость.    Не знаю уж, нам ли одним так не повезло или в других местах тоже хватало этого дурдома, но только даже спустя 25 лет не перестаю удивляться.       Чего стоят одни только занятия по строевой(!) подготовке, которые время от времени проводили на бригадном плацу. Именно не прохождение строем с песней- без этого куда ж- а именно тупая и бессмысленная шагистика.       С краю плаца расположился барабанщик из оркестра, на трибуне-заместитель командира бригады подполковник Н-цев.    Роты распределяются на плацу и погнали...    Большой барабан глухо отсчитывает удары, задавая ритм шагов.    Подполковник Н-цев что-то глухо бухтит с трибуны, вызывая желание его грохнуть, идиота.    А бойцы подразделений, которые угораздило в это время оказаться не на боевых, начинают вышагивать под эти глухие удары и бухтение в затылок друг другу по квадратам, в центре которых стоит по офицеру.       Бум! Бум! Бум!       Ну, то есть не все, конечно, бойцы, да и офицеры не все. Все, кто может хоть под каким-то предлогом избежать этого мероприятия, его избегают.    И у солдат и у офицеров шансов на это тем больше, чем больше срок службы или должность.    У дембелей резко ухудшается самочувствие, у ротных и взводных постарше-резко возникает необходимость в заполнении документации и подготовке конспектов занятий....    В итоге на плацу под присмотром самых сопливых лейтенантов вышагивают самые сопливые гвардейцы-десантники.    И тем и другим, конечно же, строевая нужна просто позарез. Потому как воевать без неё ну совершенно невозможно, особенно в горах Афганистана.       Бум! Бум! Бум!       Зато замкомбрига- счастлив.    Видно эта часть службы ему всего милее и понятнее...    Любовь командования бригады к строевой подготовке настолько велика, что даже с бригадных построений перед отбытием на боевые действия мы иногда выходим с плаца строевым и с песней-это при том, что тащим уже на себе всю экипировку и боеприпасы.    Непередаваемые ощущения-шагать строевым шагом вдоль трибуны, с песней и "р-р-равнение на-а-а пррраво!", неся при этом на горбу 40-килограммовый РД, а в руке, допустим, короб с лентой для "Утёса".    Или с телом АГСа на плече....    Или трубой миномётной....    У-у-х, аж бодростью всего переполнило, как вспомнил....       Короче, любили наши командиры строевую и внимание ей уделяли особое.    Как говорится, война войной....       Вот и сейчас, в начале июля 85-го мы готовимся к операции на Панджшер. Где предстоит нам лазать по горкам повыше и покруче, чем наши пактийские. Чуть ли не 5000-тысячники покорять придётся.       И главный душман тех краёв, Ахмад Шах Масуд, вояка серьёзный.    Про всё это нам уже рассказал замполит батальона и предупредил, что готовиться нужно особо тщательно.    Ну а что может быть важнее в подготовке гвардейца-десантника к боевым действиям в горной местности? Есть варианты?    Так точно, ответ правильный: конечно, строевая!!!       Второй парашютно-десантный взвод разучивает на бригадном плацу новую взводную песню.    Нам же без этого на Панджшере никуда! Ну как мы полезем в горы без хорошей строевой песни?    К выбору её наш взводный подошёл со всей серьёзностью.    Нет, пожалуй, не то чтобы с серьёзностью, но с душой.    С выдумкой. С задором.    Потому как топчем мы плац бригады под песню... "Малиновка".    Двадцать солдатских глоток выводят:       Малиновки заслышав голосок,    Припомню я забытые свиданья.    Три жёрдочки берёзовый мосток    Над тихою речушкой без названья       Нет, я не шучу. Не прикалываюсь.    Это взводный, наверное, прикалывается. Хотя по его виду не скажешь.    Серьёзен, сосредоточен.    Особенно переживает, что на припеве мы постоянно сбиваем шаг:       Прошу тебя, в час розовый    Напой тихонько мне,    Как дорог край берёзовый    В малиновой заре       Он только после училища, для него это будет ПЕРВАЯ боевая операция...    А во взводе в основном наш призыв-мы все в Афгане уже почти по году. Может он просто не знает пока, чему ОН может научить НАС?    Ну ладно он. Но почему ж никто не выйдет из штаба бригады и не скажет:       -Ты охренел, лейтенант! Тебе с бойцами заняться нечем перед боевыми!?       Не, никто не вышел....    А может, наоборот. Прильнули к окнам и любуются. Умиляются.    И правда, боевые начнутся и кончатся, а строевая-вечная ценность....       А потом мы ушли на Панджшер....    И с Панджшера взводный вернулся уже НЕ молодым летюхой.    Он, как и мы когда-то на своей шкуре понял, почему в Афгане день за три...    И под пулями вместе с нами полежал. И от жажды поумирал.       И блажь эта из головы его улетучилась....    И для взвода он выбрал уже нормальную, строевую песню.    Только вот я с тех пор, как услышу "Малиновку", так перехожу на строевой шаг....       Сожжён мосток, ушла из сердца боль    Исчезла речка, вдаль умчалась юность    Но песня словно первая любовь    Малиновкой опять ко мне вернулась       Золотая осень.    (октябрь 1985, провинция Логар, Бараки)    Середина осени в нашей части Афганистана, можно сказать, "золотая пора".       Солнце светит ещё довольно сильно, но одуряющей летней жары уже нет.       Ночью уже бывает прохладно, но ещё не дубак и до снега далеко.       А земля так прогрелась за лето, что ночью щедро отдаёт своё тепло.       "Зелёнка" уже потихоньку начинает жухнуть, но пока вполне оправдывает своё название.       И в том смысле, что зелень пока непроницаема для взгляда и в том, что лупят из неё исправно и регулярно.       В- общем, для войны самое милое дело - ночью не задубеешь, днём не запаришься. И ни днём, ни ночью не соскучишься.       И вот в такую золотую пору, в октябре 1985-го, мы отправились на операцию в район Бараков.       Город Баракибарак располагался в соседней с нашей Пактией провинции Логар. Это примерно посерёдке между Гардезом и Кабулом.       Городом-то он, конечно, только по понятиям Афганистана считался. Просто "назначили" его быть городом - всё-таки столица провинции. А на самом деле не более чем гигантское скопление кишлаков.       Но в отличие от множества других населённых пунктов, как правило, ничего для нас не значивших, с Бараками ассоциация была вполне определённая.       Здесь, в Логаре, стоял третий батальон нашей 56 десантно-штурмовой бригады. Собственно, сам Баракибарак ни батальон, ни бригада не контролировали, в отличие, скажем, от Гардеза.       Но так уж повелось - "третий батальон, Бараки".             Феномен Афганистана - третий батальон располагался от бригады километрах в 60 и формально считался её неразрывной частью. Но воспринимался как совершенно иной, отдельный от нас мир.             Когда нас только привезли из Ферганы и распределяли по ротам в бригадном клубе, тех парней, кого определили в Бараки, сразу отделили. И между нами тут же возникла, словно, какая-то невидимая перегородка.       Мы ещё не могли тогда сами понять почему. Наверное, своим обострённым до предела от неизвестности чутьём "молодых солдат" просто уловили, как изменилось к ним отношение бригадных офицеров. "Отрезанные ломти".             Их словно должны были отправить куда-то на другую планету.       Куда-то на другой конец Афганистана, а не в батальон нашей же части.       Даже по ротам не распределяли, как нас, а просто увели всех толпой.       Через несколько месяцев, в кабульском госпитале, я встретил Колю Фурсова, с которым в Фергане был в одном взводе.       Встрече мы оба обрадовались, поговорили о своём житье-бытье.       Но уже тогда я поймал себя на мысли, что совершенно не чувствуется , что мы служим в одной части.       Он рассказывал про какую-то другую, не как в бригаде, жизнь. И так же слушал мои рассказы.       Несколько раз по дороге на операции в сторону Кабула, мы проезжали мимо третьего батальона. Никого из своих ферганских не встретили, а в остальном воспринималось это как совсем другая часть. Чего стоили одни казармы, в которых жил батальон, тогда как неотъемлемой частью "пейзажа" бригады были бесконечные ряды палаток...             Тем не менее, увольнялись баракинские через бригаду. То есть сначала их переправляли из Бараков в Гардез, а уж отсюда все дембеля летели вертушками в Кабул.       И вот спустя два года мы встретили своих знакомых, с кем три месяца "умирали" в Фергане...       Олега Михнюка, по ферганской кличке Умка, Валеру Цуцкова, нашего с Пахомом земляка, и многих других.       Нет, мы узнали друг друга. Мы были рады встрече.       Но ощущение было, что приехали дембеля из какой-то другой части.       Парни даже держались так, словно они здесь чужие...       Но до этого ещё должны были пройти эти долгих два года.       А пока...             "Бараки-мраки" - услышали мы в первые же дни в бригаде. Никто ничего не объяснял нам, новичкам. Но звучало впечатляюще и запоминалось.       Тогда мы, естественно, не знали, что до третьего батальона всего-то километров 60, вроде рукой подать.       А когда узнали со временем, то отношение к расстояниям в Афганистане у нас уже было другое. Афган быстро отучает от привычных понятий и мерок.             Ведь по меркам афганской войны 60 километров - очень много. Много, потому что порой преодолевать эти километры приходится целый день, со скоростью идущих пешком сапёров.       Много, потому что духи в зелёнке вокруг Бараков уж больно наглые и редко какую колонну пропустят, не обстреляв. А то и всю сожгут.       Много, потому что почти вся дорога у Бараков и за ними утыкана по обочинам нашей сгоревшей техникой.       И слово "нашей" чем дальше, тем больше наполняется для каждого из нас особым смыслом. Потому что уже на наших глазах становиться этой сгоревшей техники всё больше.       И уже в нашей памяти появляются зарубки с именами товарищей, для кого эта дорога на Бараки стала последней.          Теперь и мы знаем, почему Бараки-мраки...             Каждый в бригаде знает про печально знаменитую "Мухамедку" - без приключений миновать район кишлака Мухамед-Ага редко удавалось.       И располагался он как раз в зоне ответственности третьего батальона.       Собственно основной задачей батальона и было контролировать этот самый опасный отрезок дороги - от Мухамедки до перевала Терра на Гардез.       Дороги, по которой осуществлялось в основном снабжение бригады всем необходимым - боеприпасами, топливом, продовольствием и т.п.             И ещё "таскать" колонны - когда до Мухамедки, когда до Кабула и обратно.       Ну и, по возможности, держать под контролем окружающую зелёнку, обитатели и "гости" которой из Пакистана как раз и жгли наши колонны.       Хотя кто кого там контролировал вопрос сложный.             Сама бригада от Гардеза была на приличном расстоянии и при этом окружена со стороны города полукольцом охранения - противотанковая батарея, зенитка, миномётка. Но даже при этом и бригаду и взлётку вертолётчиков духи периодически обстреливали РСами (реактивными снарядами) и минами.       С противоположной стороны, со стороны склада РАВ, был ещё какой-то кишлак, но с тем вроде в своё время договорились о нейтралитете.       Периодически, конечно, постреливали оттуда в сторону автопарка бригады и склада РАВ, но как-то лениво, понарошку. Стоял тот кишлак на открытой местности и уж случись что - снесли бы с лица земли за пять секунд.       А третий батальон был чуть ли не посередине зелёнки. Так что, помимо бесконечной рубки за прохождение колонн, заняться трём ротам батальона всегда было чем. Как говорится "не отходя от кассы".          В этом, вероятно, ещё одна причина некоторого тогдашнего "отчуждения" между нами и служившими в Бараках.       Какое бы негласное соперничество ни было между нашим и 4-м батальоном, но, как ни крути, на боевые мы ходили в одни и те же места, когда по очереди, а когда и вместе.       А с третьим батальоном на боевых мы практически не пересекались - у него была "своя война", жестокая и кровопролитная.       В основном со "своими" духами, в "своей" зелёнке и окрестностях.             А духи в баракинской зелёнке и впрямь были какие-то охреневшие.       И попытки углубиться в неё периодически кончались весьма плачевно.       Поэтому "на войну" туда ходили и витебчане из Кабула и мы из Гардеза.       И вот на прочёску этой самой зелёнки, "в гости" к этим самым охреневшим духам провинции Логар и на подмогу нашему третьему батальону в октябре 85-го отправился 1-й батальон, бригады. А стало быть и наша вторая парашютно-десантная рота.             Эта операция была знаменательна для нашего призыва ещё и тем, что первый раз мы были на боевых в статусе "дембелей". Уже вышел осенний приказ, ознаменовавший полтора года нашей службы, а значит следующий приказ - НАШ!             Что радовало на этих боевых - это вполне обоснованные надежды, что, по крайней мере, не придётся лезть в горы.       Да, шансы "нарваться" в зелёнке, пожалуй, побольше, особенно в такой.       Но после июльского Панджшера и августовских Алихейля с Хостом, где мы опять налазились по горам до тошноты, при этом ещё и "хапая" периодически от духов, мы предпочитали иметь какие угодно сложности, но всё же лучше на относительно пологой местности.       Ожидания наши оправдались - недели две мы занимались только тем, что переезжали с места на место на броне и останавливались неподалёку от разных кишлаков.       А что такое обычный местный кишлак? Несколько дувалов, окружённых полями, а потом опять зелёнка.             Техника оставалось "в поле", а мы либо вставали на блок, "обозначая присутствие" и прикрытие, пока кто-то чесал этот кишлак внутри, либо, наоборот, шли в него сами.       Обычно считалось, что вместе с нами работают и "зелёные": царандой или ХАД. Хотя видели мы их редко.             Каждый такой день начинался одинаково. Рассредоточились на расстоянии в 300-400 метров от зелёнки.       Над дувалами дымок поднимается, собаки гавкают, петухи заливаются - какая-то жизнь там идёт. И мы в той жизни точно лишние, но вмешаться в неё придётся.       Чем это на сей раз закончится...       Чем может закончиться - представляют в роте все, кроме, разве что, прибывших только в августе из Ферганы "шнуров".       Огрызающаяся огнём зелёнка - зрелище незабываемое.       Однажды мне даже довелось наблюдать его буквально-таки в масштабе батального полотна, практически с высоты птичьего полёта.       Летом то ли на Панджшере, то ли на Алихейле, наш взвод долго карабкался на очередную гору. Зачем - никто, как водится, особо не объяснял.       Первыми лезем мы с Дядей. Постепенно горка превращается уже в некое подобие пика, но лезть ещё можно. Мы и лезем.       В конце концов, оказываемся на головокружительной высоте, на площадке размером метра полтора на два с половиной. Даже не площадка уже - выступ на вершине пика.       Учитывая богатырские дядины размеры, даже пердеть на этом выступе мне нужно аккуратно, чтобы не сдуло вниз.       А внизу-то как раз какой-то кишлак здоровенный, горка аккурат над ним возвышается. Тихий такой кишлачёк, спокойный, звуки слышны какие-то "сельские". Пастораль, одним словом, деревенская идиллия...       Только обустроились кое-как в этом "орлином гнезде", тут как засверкает внизу!       Смотрим: с левой стороны к кишлаку бронегруппа приближается. Штук 10 БТРов идут уступом и шпарят непрестанно из обоих пулемётов и из бойниц.       А кишлачёк-то наш идиллический засверкал весь вспышками, как гирлянда елочная. Из всех дувалов лупят в ответ.       При этом ни одного человека не видно. Просто сюр какой-то...       Вдобавок, звуки от выстрелов доносятся чуть позже, чем сами вспышки, то есть звук боя получается какой-то отдельный от "изображения".       Нереальное зрелище - просто как в кино себя чувствовал.       А как ещё? Из РПК моего стрелять смысла нет. В кого?       Гранату бросить - не долетит, наверное, взорвётся раньше.       Да и куда она попадёт, хрен знает. А если в своих?       Слава Богу, у обитателей кишлака этого идиллического гранатомётов, видно, не оказалось. Или пожадничали.       Так или иначе, пробились БТРы через кишлак и скрылись из виду. Чего уж им там надо было - так и осталось для меня загадкой.       Хотя не долго-то я над ней и раздумывал. К тому времени уж привык особо на боевых не задумываться, что к чему, да почему. Что надо - объяснят. А остальное, значит, и не надо.             И вот БТРы наши уехали, а кишлак опять погрузился в свою пасторальную благость. Как будто и не было ничего, померещилось.             Но картина ещё минуту назад такого мирного и сонного кишлака, плюющегося из всех щелей огнём, засела в голове прочно.       И теперь нет-нет да и напоминала о себе предательской мыслью, что теперь-то внизу мы, а очередной кишлак-то сонный - вон он, в паре сотен метров впереди...    Только вот "батальную картину" эту придётся уже не сверху рассматривать, а изнутри.             Ротный ставит взводным задачу, кто куда направляется - к каким дувалам. Взводные назначают группы прикрытия и досмотра.       Ну, начали...             "Золотая осень" в полном разгаре. Солнышко ласково светит, листочки на деревьях шелестят - где зелёные, а где уже и пожухлые. Красота!       То тут, то там среди выстроившихся по струнке тополей журчит арык. Наклонился, плеснул на лицо, смочил руки - уже легче. Красота!             Это тебе не по горам ишачить, обливаясь потом и умирая от жажды...             Хотя, конечно, пока лазаешь между глиняных коробок дувалов тоже нет-нет, да и потечёт по спине пот.       Только непонятно - от жары или от неотступного чувства, что за тобой наблюдают из-за этих глухих глинобитных стен, к которым ты приближаешься по до отвращения открытому пространству.       И не исключено, что наблюдают в прицел...       Переступаешь через земляные валики, на квадратики расделяющие поля вокруг дувалов, и думаешь: случись что, за таким валиком не особо укроешься...             Но пока везёт - сопротивления никакого. Так, по мелочи.       Иногда курьёзно...             В очередном дувале Толян Кочетов в одной из комнатушек обнаруживает духа. Почему-то тот не успел ни свалить, ни спрятаться.      Может, думал не найдут его в соломе этой. Но Толян нашёл.       Мужик без оружия, но в нагруднике с магазинами - точно дух.       И это выбивает Толяна из колеи.       До этого мы духов только в горах видели, на боевых действиях.       Там всё ясно - кто раньше выстрелит, тот и молодец. Попал-победил.       А тут непонятно как-то. То ли это боевые действия, то ли нет.       То ли это дух, то ли нет.       С вооружённым человеком хоть ясно, что делать.       Сопротивляется - стреляй. Сдаётся - клади на землю, разоружай.             Короче, в непонятках этих схватил Толян автомат свой за ствол и давай над головой крутить, орать на духа.       Мол, стоять, бояться!       Типа как старшина Васков в "А зори здесь тихие..." - "Лягайт, лягайт сука!".             На шум вваливается Пахом со своей СВД наготове и не "заваливает" с разбегу духа, а только успевает оценить комичность происходящего.             Тут "дух" сдувается, Толян опускает автомат-дубину и парни выводят его из помещения, навстречу подоспевшему ротному.       А из дувала уже вывалила куча детей и тёток в паранджах и все голосят как резаные.       Духа обыскивают, в одном из карманов обнаруживают толстенную пачку денег. Тут ротный совершает удивительный поступок - отдаёт её ВСЮ в руки оказавшейся рядом навзрыд плачущей девчушке, лет пяти.       Она сжимает деньги ручонками и, не переставая плакать, идёт обратно, в сторону дувала.       По дорогое к дому проходит мимо Пахома...       На неё уже никто не смотрит, тётки всё колотятся по поводу попавшегося мужика, а ротный продолжает его шмонать.       Эх, Пахом, Пахом....       Не поднялась рука прибрать всё это богатство к рукам...       Тоже, блин, Достоевский... Слеза ребёнка и всякое такое...             Потом задержанного сажают на корточки у стены дувала. До прихода ХАДовцев несколько человек остаются его караулить.       Наступает черёд Пахома. К этому моменту от достоевщины он уже отошёл и мысль о том, что с этой овцы не поимеет ни клока шерсти его бесит.       Пока духа шмонали, Саня положил глаз на складные пакистанские ножнички, которые обнаружились у того в одном из карманов.       Вещь компактная, в хозяйстве нужная, а главное уж больно "заморская".            -- Эй, душара, чарс аст?             Докопаться-то надо до чего-то... Откуда у того чарс после шмона?       Дух удивлённо смотрит, а Пахом уже лезет ему в давно "пристрелянный" карман.            -- Шурави контрол...             И вот заветные ножнички уже у Сани.            -- Бакшиш, бача. Фамиди?             Да понял он. Всё понял - так посмотрел на Пахома, с таким презрением, что 15 лет не мог забыть Саня этот взгляд.       Так и не смог - года три назад выкинул эти ножнички к едрене фене...                   Вечером, до темноты, выходим из зелёнки к броне. Туда уже горячую еду подвезли.       С утра и днём особенно старались не наедаться - вдруг бой.       Горький опыт - на пустой желудок шансов выжить при попадании в живот больше. А набуздыришься - разорвёт кишки и пиши пропало...       Только за шнурами нужен глаз да глаз - им-то, вечно голодным, неймётся весь сухпай смолотить, зная, что вечером всё равно накормят.             Поели, умылись в речке, шнуров на посты и баюшки.       Вот и ещё один день прошёл. Ну и х.. с ним...                   На третий-четвёртый день всё уже стало казаться рутиной.             Очередной кишлак, очередное бугристое поле, очередной дувал...             Идём без взводного. Шнуров оставили снаружи.            -- Смотрим, блин, в оба. Не вафлим, сука. Если кто из шакалов нарисуется -мухой сообщить!             Очередной бухтящий что-то непонятное старик с козлиной седой бородкой.            -- Душманы аст, бабай? Оружие аст?             Про душманов понимает, сука. Ещё активнее бухтит, теперь уже покачивая головой:          -- Нист, шурави, тыр-пыр, астам-хастам...             Мол, нет, какие душманы, нет никого, мирные мы, крестьяне...       Ни хрена мы его, конечно, не понимаем, да что он ещё-то может говорить?       Конечно, мирные, конечно нет душманов. Тут, похоже, вообще никого нету.       Жестами показываю - мол, дом осмотрим.             Опять бухтит, чё-то там про "духтар".            -- Ну да, "духтар" это мы понимаем. Давай показывай...      -- Чё, не покажешь?             А если вот так тебе, если стволом автоматным под ребро сунуть?            -- Нет, не понимаешь?             А прикладом по спине?       О, понимаешь, молодец! Пошли смотреть "ханум-духтар"...            -- Да хорош ты, бухтеть-то, щас ещё получишь! Не тронем мы их...             Аккуратно входим в приоткрытую дедом дверь. Внутри чуть слышный шелест - сбились все в кучу, лица закрыли.            -- Усов, Храпов, остались здесь - смотрим в оба!             Ни хрена не видать что там за окошечком этим сетчатым в том месте, где лицо. Только видно, как мелкой-мелкой дрожью трясутся складки...            -- Ну что, дед, играем в "Гюльчатай, покажь личико!"?      -- Опять бухтишь? Ты задолбал уже бухтеть, покажи давай, кто там дрожит у тебя? Кто там нас так боится, воинов-интернационалистов?      -- Дед, ну ты упёртый какой, что с тобой делать, а? Вот так понимаешь?             Затвором "щёлк"...            -- Смотри-ка, понимает. Видать знакомый с такой техникой!             Злобно зыркает глазами дед, бормочет что-то в сторону безликих фигур. Секундное замешательство... Что-то прикрикивает...             Поднимают свои "забрала".             Ё-моё!.........       Какие же глаза! Огромные, тёмные! Где-то я уже видел такие глаза?       Точно - у косуль с газелями такие глаза - карие, чуть влажные, настороженные.       А эти не настороженные даже, а испуганные.       Только от этого они ещё прекраснее...       Такие прекрасные, такие чистые, такие беззащитные...             Это я что, краснею что ли?       Отставить, солдат. Отставить интеллигентские гунди.       Мы на войне. Я - солдат. Это - враги...       Ну, не враги, то есть, а пособники врагов...       Возможные пособники.       Вот где их мужики? Не одни же деды и девки волоокие на полях этих работают. И куда все мужики подевались? Чего испугались?       Значит- духи!       Это же здесь Мишка Сергеев погиб из нашей роты, когда три месяца назад колонну очередную раздолбали.       Три месяца! Три месяца ему оставалось до дома!       Сейчас бы уже отправки ждал...       Это кто-то из них, козлов, лупил по нему, истекающему кровью, когда он пытался от подбитого БТРа отползти.       Не дали, не отполз - добили...          Всё, не хрен все мысли! Нету тут людей, нету... Духи они все!            -- Так, дед, давай-ка мы оружие тут у тебя поищем. Да не бухти ты уже. Видишь, не тронули духтар твоих! Вот, сейчас поищем и уйдём...             Разошлись по дому кто куда.       Так, что тут у нас? Ага, лепёшки и что-то типа масла в кадке.       Отлично. Вот, уже не зря пришли.            -- Гаврюша, сюда иди! Маслица побольше этого на лепёшечку! Завернуть и в РД! Не дай бог сожрёшь, шнурина, вешайся тогда!             Так-с. Отлично. Дальше что?       Второй этаж. Маленькая комнатуха. У стены сундук. Замок.            -- Дед, ключи давай! Чё, не дашь? Сука ты душманская, дед. А мы с тобой по-хорошему. А могли бы всех твоих духтар...             Ладно, пособник душманский ключи не даёт, пинком его вниз, чтоб не тарахтел.            -- Саня, Календа, посмотри там за ним.             Что тут у нас в сундучке? Без ключей разберёмся, на то приклад есть.             О-па! Есть контакт!       Афошки! Тугая скатка, верёвочкой перетянута! До хрена, наверное...       То-то и плохо, что до хрена - за это "до хрена" он и вонь потом поднять может.       Небось, копили, чтоб очередную духтар в дом привести кому-то из сыновей.       Точно развоняется.       Так-с, ладно. Из вашей душманской пачки забираем немного на покупку часов "Casio" с "куркулятором" и ещё чуток на бакшиш из дукана.       А то через полгода домой, а я ни хрена ещё на дембель не затарил. Всё скачу и скачу по вашим горам блядским. А там хрен чего затаришь. Скорей самого "затарят" в цинк...       Короче, причитается с вас!          Спускаюсь вниз. Из других помещений выруливают Олег, Серёга, Дядя. Всё перевернули - нигде, ничего.       Судя по постным лицам и вообще ничего.       Ну, глядишь, в другом дувале повезёт вам, парни. Значит, мой день сегодня.            -- Всё, дед, не бухти! Уходим мы! Живите пока...             Возвращаемся к взводу.            -- Всё чисто, товарищ лейтенант, бабай да бабы. Оружия не нашли вроде. Только и мужиков никого.      -- Ясно. Ничего удивительного - операция-то совместная с "зелёными". Местных, небось, ещё вчера предупредили, вот и нет никого. Ладно, продолжаем...             Только подошли к следующему дувалу - где-то за ним, со стороны поля, стрельба.       Обегаем дувал, падаем на краю поля за земляным валиком.       Так, что там такое?       Впереди нас - здоровое поле прямоугольное, за ним деревья в ряд к небу вытянулись, арык там видно.       А правее, на дальнем краю, ещё пара дувалов. Там вроде первый и третий взводы чешут. Стрельба оттуда как раз.       И тут замечаем, как со стороны тех двух дувалов бежит через поле человек.       Ну, как, человек. Афганец бежит. В чалме, в рубахе длинной и накидке их обычной, типа одеяла тонкого.       И вот он ОДИН бежит, а стреляют-то как раз по нему наши парни.       Причём стреляют уже не таясь, потихоньку двигаясь за бегущим.       Есть такое упражнение учебное - "Стрельба с короткой остановки".       Вот примерно такое упражнение сейчас человек десять наших выполняют от дальних дувалов.       Дух бежит, перепрыгивает через земляные межи, петляет, как заяц.       А парни от этого всё сильнее заводятся.       И то ли от возбуждения не сразу попадают, то ли специально...       Бум-бум-бум...       Это из ПК кто-то "зарядил". Афганец аж подпрыгнул - фонтанчики земли везде вокруг него всё ближе.       Вдруг как толкнули его в спину... Упал... Всё?       Нет, опять поднялся, бежит, хотя не так прытко уже. Вот даёт!       От парней до него метров 100-150 наверное, а от нас метров 50.       Всю эту картину я за считанные секунды "срисовал".       А пока "срисовывал" сошки РПК своего поудобнее на бугорке земляном пристроил.          Подумал ещё: "А может не надо, ведь и так ясно всё...".          И ответил себе же: "Надо!".           Передался мне азарт с того конца поля. Попёр адреналин за предыдущие дни накопившийся, пока ждал, что начнут такие вот в чалмах по нам долбить,...            -- На тебе! Получи сука!             Полмагазина засадил в первую же очередь. Двадцать пуль.       Двадцать кусочков свинца горячего в зайца этого...             Попал! Точно попал!             И почти одновременно пулемётчик с того конца поля тоже задолбался, видно, тянуть кота за...       Сошлись две очереди пулемётных на бегущем.       От такого "заряда" его аж в воздух подбросило и развернуло...       Упал. Приподнялся, пытается встать, упал на четвереньки, ползти пытается...             Тут уж его реально просто добивать стали все, кто рядом оказался.       Сколько уж там в него свинца засадили, не знаю - я свою "сорокопятку" выпустил всю.             Тут слышу, ротный орёт:      -- Прекратить стрельбу! Отставить, блядь! Хватит!             И звенящая тишина над полем. И гарью пороховой тянет...       Поднялись, идём к нему, к духу этому - он ещё ворочается чего-то.       Подошли, встали полукругом.       Он на спину перевалился, весь в кровище, аж пузырится по всему телу.             Глазами вращает навыкате, хрипит что-то... Молодой, лет 20, наверное... Хотя кто их разберёт.       Ротный протиснулся меж бойцов. Распахнул окровавленные ошмётки покрывала на груди.       Обеими руками парень АКМ к себе прижимает.       В "лифчике" железные магазины, штуки четыре...    Точно, дух!             Ротный подозвал Лёню Чмыря, санинструктора роты.       Ни слова не говоря, только кивнул вопросительно на духа.       Лёня также молча, с вечным своим скептическим выражением на лице взял духа за запястье...       Чего-то там на шее потрогал....       Лицо сделалось ещё более скептическим. Отрицательно покачал головой.             Ротный снял с плеча автомат и поднёс к уху парня.       Тот ещё сильнее захрипел, завращал глазами, изо рта пузыри пошли кровавые...             Этот выстрел прозвучал ужасно одиноко, но показался всем нам громче, чем безумная пальба минуты назад...              Молча стали расходиться.       Ротный передал по связи:      -- Я "Остров". Нахожусь там-то там-то. Уничтожил мятежника. Захвачена одна единица оружия и боеприпасы. Потерь не имею.             Да, мы уничтожили ещё одного мятежника.       Ещё одного охреневшего духа из баракинской зелёнки...       Нашего врага. Не первого и не последнего.             Только на душе до самого вечера было как-то муторно.       И о дневном происшествии никто не упомянул больше ни словом.       И всё забылось, ушло.       Ушло под "корку", как уходило уже до этого многое и как ещё многому предстояло уйти. Такому о чём нельзя ни думать, ни говорить, ни помнить.             А утром был новый кишлак, новый дувал, новый бабай...             И снова светило солнышко, шелестели листья на деревьях, журчал прохладный арык в тени устремившихся в небо деревьев...             И до дембеля было всего полгода. Или целых полгода. Кому как повезёт...             Такой запомнилась мне "золотая осень" 1985 года на Бараках.                                 Когда мы вернулись в Союз, меня долго не переставал поражать один и тот же вопрос, задававшийся удивительно многими, узнававшими, где я служил:            -- Ты убивал людей?             Самые любознательные шли дальше:            -- А скольких ты убил?             Воистину, любознательность порой граничит с кровожадностью!       Мне ни разу не пришлось ответить на этот вопрос.       О чём это они? Какие люди? Что значит, убивал?       Я служил в армии. Выполнял присягу. Был на войне. Стрелял по врагам.             Видимо, то ли по выражению моих глаз, то ли лица, то ли по каким-то ещё телодвижениям, спрашивавшие понимали, что продолжать не стоит.             К этому времени мы все, кто побывал "за речкой", перестали уже быть кабульскими, баграмскими, гардезскими, баракинскими, кандагарскими, джелалабадскими...       Мы все стали "афганцами".       Мы безошибочно чувствовали друг друга и как к родным тянулись к каждому, кто откликался на оклик "Бача!...".             Может и потому, что всем нам задавали эти вопросы, и все мы не понимали, о чём это ОНИ???             А потом, через несколько лет, в фильме про войну во Вьетнаме я увидел эпизод, в котором американские солдаты стоят над телом подстреленной вьетнамской снайперши.       Она вращает глазами навыкате и что-то хрипит...       И тут что-то скребнуло внутри. Я даже не понял сразу что...             А потом один из американцев в кино перевёл, что она просит её добить.       И они её добили.       И тут я понял, ЧТО заскреблось у меня внутри.       Я вспомнил, где я сам видел такие глаза и слышал такой хрип...       Так вот, наверное, что он хрипел...    Душара тот, на Бараках. Осенью 85-го...       Да и хрен с ним. Чтобы он там ни хрипел - он был наш враг. А мы - его.       И без разницы, что он не стрелял и был беззащитен...       Он бы, не задумываясь, убил любого из нас, представься случай...       И не переживал бы потом.       И я не переживаю. Не переживаю ни секунды.       Сколько бы там ему ни было...       Сергееву тоже было 20...       И Илье Редькову...       А Гришину - 19...       И Валере...       А Ринату Узбекову - вообще 18.       А ротному Мантурову - 27.       И ротному Левченко...       И что?       Всё, хватит... Из-за какого-то сраного духа...             И правда, не переживал. Ещё несколько лет...             А потом в руки мне попалась какая-то книжка про белорусских партизан.       Даже не помню, кто автор и как называется.       Не помню, потому что не дочитал её...       Дошёл до места, где молодой партизан, ослушавшись командира, пробрался на собственный страх и риск в свою деревню. Увидеть то ли мать, то ли невесту.       И напоролся на немцев, искавших в деревне партизан.       И бежал изо всех сил через заснеженное поле к своим, а немцы хохотали и обкладывали его очередями из пулемётов.       А потом застрелили.       Тут у меня хрустнули зубы.       Да нет, не тогда хрустнули. Сейчас!       Потому что всё! ВСЁ!       Потому что всё смешалось в башке - и этот белорус, и этот афганец.       И это я лежу посреди какого-то поля, изрешеченный пулями, пускаю кровавые пузыри и что-то пытаюсь сказать.       И понимаю, что ни матери, ни невесты, никого я больше не увижу!       И мне всего 20...       А вокруг меня стоят чужие люди. Смотрят на меня с любопытством.       Один снимает с плеча автомат...             Только не надо мне говорить, что мы не немцы и не пришли туда, чтобы убить всех афганцев.       Мы были готовы убить их всех, если надо.       И у каждого из нас было достаточно причин для этого.             Меня уже давно не спрашивают, убивал ли я людей.       И слава Богу...       Теперь я бы ответил...            Комарово    (ноябрь- декабрь 1985, Кандагар)       Декабрь 85-го, Кандагарская операция.    Пожалуй, так далеко мы ещё от Гардеза не уезжали.    Хотя, может быть, это кажется. Просто уж больно ощутима в декабре разница между горным Гардезом и равнинным Кандагаром.    Из бригады выезжаем в снегу, кутаясь в бушлаты и в ватных штанах.    Глядя на удаляющиеся палатки, вспоминаю, как ровно год назад вот также кутаясь от холода во всё, что можно, мы ехали на Алихейль.    И я мечтал как можно дольше не возвращаться в бригаду.    Чтобы не видеть эти ненавистные палатки, где всё время нужно шуршать    Эти ненавистные столовую и хлебопекарню, откуда нужно таскать жрачку.    А теперь мне даже грустно как-то. И хочется скорее вернуться.       Впрочем, и на Кандагар съездить тоже интересно.    Во-первых, мы там никогда не были.    И на Панджере побывали. И в Хосте.    Алихейль с Нараем вообще как дом родной.    А Кандагар-что-то далёкое и незнакомое.       А, во-вторых, там говорят тепло зимой.    А то погодка-то наша гардезская меня порядком зимой подзадолбала. Это ж надо так подвезло- попасть в южную страну и по четыре месяца мёрзнуть.       Даже когда не твоя забота обеспечить тепло в палатке, расчистить снег и так далее- всё равно достаёт этот дубак постоянный. И влажность.    При минус 15 в горах легко можно обморозиться.    Серёга Жуков на какой-то операции зимней ноги "упустил" и без половины большого пальца остался.    .    Проехав Газни, "разоблачаемся" и остаёмся в одних х/б.    Чем ближе к Кандагару, тем теплее.    А уж во время операции там так и вообще днём бывало реально жарко.    Необычно, в-общем. На дворе-то декабрь...    Но приятно-хоть одним геморроем меньше: в эти три недели операции, не мёрзли почти.          После нескольких этапов операции, на обратном пути, бригада располагается на ночлег в чистом поле.    Привыкшему к окружающим Гардез горам взгляду даже некуда упереться-вокруг плоско. Только где-то вдалеке, под торчащей из этой плоскости сопкой расположена какая-то воинская часть.    Смеркается и в той части так уютно и призывно начинают мерцать электрические огоньки. Но мы чужие на этом празднике жизни.    Нам предстоит очередная ночь "на природе". Мы уже совсем скоро одичаем. Хорошо хоть после одного из этапов нас сводили в баню в стоящий в Кандагаре второй батальон нашей 56ДШБ.    Правда было это давно и кажется неправдой.    А вот грязь под ногами вполне реальна. Наверное, снег здесь всё же бывает.    Или дождь.    В-общем что-то, из-за чего почва раскисла, стала скользкой и противной.    От того, что придётся не только месить её сапогами, но и среди всего этого спать, становиться тоскливо.    Впрочем, для того, наверное, чтобы нам не было уж совсем тоскливо, заботливое командование подгоняет поближе к броне БРДМку с установленным на ней огромным громкоговорителем.    Эта бронемашина нашего бригадного БАПО-боевого агитационно-пропагандистского отряда.       Отряд этот ездит по кишлакам и через этот самый громкоговоритель вещает в перемешку с местной музыкой собранным на митинг дехканам, какая классная у них будет жизнь при народной власти.    Короче, всё как у нас в Гражданскую, когда были агитбронепоезда.    Просто тут железных дорог нету.    Не знаю, как кто, но не хотел бы я попасть в этот БАПО.    Пару раз нас им на усиление давали. Когда ехали они агитировать в какой-нибудь уж совсем душманский кишлак. Народ собирали на какой-нибудь вместительной площадке, БАПОшники агитировали за народную власть и рассказывали про светлое будущее.    А мы рассредотачивались на некотором расстоянии на случай, если кто из местных тоже захочет "шурави" поагитировать и сильно увлечётся.    И зная любимый и единственный духовский способ агитации, оружие заранее снимали с предохранителя и глаз с местных не спускали.    И вот как-то не верилось по лицам афганцев, что сильно они верят в светлое будущее. Особенно, когда зовут в него "шурави".       Потому как-то спокойнее было, что на наших БТРах вместо громкоговорителей -крупнокалиберные КПВТ.    Как-то оно надёжнее. Да и убедительнее, наверное....    Но сейчас, поскольку поблизости агитировать за народную власть было некого, динамики БАПОшного бронетранспортёра решили использовать "для своих". Звучит из них какая-то песня. Незнакомая. Никогда я такую не слышал до армии.   

На недельку, до второго

Я уеду в Комарово

Поглядеть отвыкшим глазом

На балтийскую волну

      Весёленькая такая. Бодрая. Судя по тому, что я её не знаю-из новых. Интересно, откуда она у БАПОшников?    То, что песенка бодрая мне сейчас очень кстати, потому как отправил меня взводный с двумя "шнурами" и огромным термосом за "котловым довольствием". Так, по-моему, на армейском новоязе называется горячее питание, которое нам выдают, когда мы стоим рядом с бронёй.    Полевую кухню поставили где-то хрен знает где.    По грязище этой хлюпающей идти задолбаешься.       А тут ещё двое шнуров еле прут здоровенный термос, до краёв наполненный какой-то горячей бурдой. Пыхтят, спотыкаются....    Какие ж они нескладные и неуклюжие, шнуры эти. Ползут, как беременные.    Но не мне ж с ними тащить, ни хрена себе, дембелю ВДВ....    Может "ускорения" им придать? Бесят, сука....       Хорошо хоть песенка весёлая, особенно припев:   

На недельку, до второго

Я уеду в Комарово

Сам себя найду в пучине

   Если часом затону       Даже шнуры мои под этот припев как-то веселее ковыляют.       С таким же точно громадным термосом ровно год назад на Нарае ковылял я.    Мне повезло меньше, чем этим двоим-я был один с двумя "ветеранами", Гришиным и Сергеевым.    Пинали меня постоянно.... Злились.       Всего-то год прошёл...    Целый год...    Полслужбы, как полжизни.    Нет уже в живых ни Гришина, ни Сергеева.    Гена подорвался там же, на Нарае, на следующий день....    А Мишку в июне убили. На колонне, у Мухамедки...       А большая часть их призыва уже дома. Сираич, Крава, Волк, Билык...    Все кто из наших злобных ветеранов успели стать нашими хорошими приятелями. А то и друзьями. Нормальными пацанами.       Сейчас тащутся там, наверное, под это "Комарово" на танцах.       А мне ещё полгода тут корячиться, эх....    А шнурам этим- так все полтора! Это если повезёт....       Да нет, повезёт обязательно.    И мне и двум пацанам этим. Нормальные, в-общем, пацаны.    Илюха Редьков из Питера, вроде.       -Репа, ты ж питерский?    -Да.       - Карелия ж рядом у вас Знаешь, где это Комарово? Бывал?       -Чего?       Смотрит на меня, рожа красная. Пот течёт.    Какое там Комарово, он ни хрена не слышит и не видит сейчас!    Весь мир для него сейчас в этом термосе тяжеленном....    Как для меня тогда, на Нарае....       Тут как подтолкнуло меня что-то:       -Ладно, Репа, давай передохни маленько....       Смотрит удивлённо, непонимающе.    И второй тоже офигел. Не поймёт, чего это я дуркую....       Да я и сам не пойму. Как в анекдоте-"музыкой, что ли, навеяло"       -Хули ты, Сапог, уставился?! Потащили!   

На недельку, до второго

Я уеду в Комарово

На воскресной электричке

К вам на краешек земли

      Эту часть песни Репа, наверное, услышал. Уж не знаю, запомнил ли.    И не узнаю никогда.       Не суждено было Илюхе Редькову вернуться в родной Питер.    Под самый дембель, в апреле 87-го, убили его под Джелалабадом...       И я никогда не поеду в Комарово...    А песня это для меня навсегда звучит из динамиков бронемашины БАПО под Кандагаром........    День рождения.    (январь 1986, Нарай)    Вот мне и 20! Удивительно устроено время в армии - всего год назад, когда исполнялось 19, я был "молодой". И жизни не было. Теперь мне всего 20, а я уже "дед"! И жизнь прекрасна!       Уже больше полутора лет в Афгане, скоро весна - а значит домой! И плевать, что до дембеля ещё минимум три месяца. Плевать, что день рождения придётся отмечать на боевых. Так оно даже интереснее, если ты дембель.    Если на этой горке ты уже бывал раньше. Если вообще горы теперь для тебя привычны. И многочасовой подъём, на котором ты умирал год назад и который непросто дался тебе даже девять месяцев назад, весной, теперь ты осиливаешь, не сильно запыхавшись. Даже идя почти по пояс в снегу.       Да и боевые складываются вполне удачно - похоже на сей раз переть до Алихейля придётся доблестному 4-му батальону. Во всяком случае, мы на своей горке сидим уже больше недели. И как раз вчера очень кстати наш взвод отряжали вниз за очередной порцией сухпая.       Очень кстати потому, что сухпай теперь нам выдают "Горный", а это значит много вкусных консервов плюс сгущёнка, шоколад и пшеничные галеты. Всё что нужно, чтобы 20-летие моё получилось вкусным.             Спустились без проблем, хотя немного стрёмно было, что идём только с тем боекомплектом, что в автомате да в подсумках - РД освободили под сухпай. Но сверху нас "пасли" наши, снизу - подошедшая броня, а взводный, Кондратьев, чуть не каждые 15 минут докладывал обстановку. Так что было ощущение "прикрытия".       И потом всё-таки очень успокаивало, что это почти родной Нарай - сколько раз уже здесь лазали.    Хотя ведь где-то здесь неподалёку и та горка, где подорвался в декабре 84-го Гришин и та, где разорвало тогда нового замполита батальона.             Броня подвезла сухпай на всю роту к подножию гор. Мы распихали его по РД и ещё на горб по коробке. Броня осталась внизу до нашего сообщения, что дошли. Назад пыхтели долго - сухпай, конечно, не патроны, но под завязку набитый банками РД весит тоже немало. Но самое неудобное - коробка с шестью целыми сухпаями на горбу. Правда на этот раз шёл я без неё - оттаскал уже своё, хватит. Должен же быть какой-то смысл в сержантских лычках кроме дополнительной мозгопарки.    Но молодые наши "забуксовали". Уходя с горки, мы просмотрели, что некоторые из них не стали снимать ватные штаны, в которых дежурили ночью. Шнурам же всё время холодно...    И теперь со "шнуров" наших ручьём лил пот... Так что назад пока долезли - вымотались все. Они - идти, мы - подгонять. Броня уже материла нас по -всякому. Мол, сколько можно! Материла, но ждала.          Доставленный сухпай распределили по взводам, а потом началось его частичное "обратное движение" в расположение нашего взвода.       У Пахома с Толяном Кочетовым целый взвод шнуров. А всякий знает- шнуры не любят сгущёнку и шоколад. Да и вредно им...    Вот они и пожертвовали всё это добровольно в фонд празднования. Ну и наши "шнуры", конечно тоже...       Так что всего вполне достаточно для праздничного "торта" и "горячего шоколада". Три галеты промазываются сгущёнкой и это "пирожное" убирается в снег до утра. Часть галет черенком сапёрки перетирается в котелке в крошку и перемешивается со сгущёнкой. Тоже в снег. А завтра остатки сгущёнки разведём водой и смешаем с растопленным шоколадом. И потом как всё это...    Ресторан "Прага" отдыхает!             Наступает утро. Мысль о предстоящем пиршестве греет душу. Даже, несмотря на то, что за ночь тело как всегда промёрзло по самое некуда - морозу ведь плевать, кто "молодой", а кто "дедушка". Потихоньку шатаемся между позиций, постепенно согреваясь.       Пахом с Толяном уже подошли. Они со своими "шнурами" сидят совсем рядом с нами, на небольшом хребте, в который вытягивается горка нашего взвода.    Поздравили меня парни. Потихоньку прихожу в настроение именинника. Скоро должны подтянуться Белый, Лёня Шеин и другие наши из третьего взвода, Серёга Мельников, Давлетов. Да много ещё кто - ведь и с осенниками, что на полгода младше, мы уж скорешились. Кто теперь помнит, что год назад именно на них переложили мы свои "шнуровские" страдания...       Как все соберутся - начнём "пировать". И так уже все только что не облизываемся, глядя на лежащие на снегу под ёлью "деликатесы"...             Но первыми на горизонте показываются ротный с замполитом. Они ещё только проходят мимо первого взвода, но чую- идут к нам. Судя по направлению взглядов - именно к позиции моего отделения.       Плотников, что ни говори, нормальный мужик. Поначалу-то он как раз моим взводным был. Хоть и натерпелись мы тогда, но он-то жизнь портил меньше, чем многие другие летёхи. Теперь он старлей и ротный. Если б не он, не видать бы мне ни звания, ни, соответственно, надежды на отправку в апреле...       И вот кто бы первый не допустил этого, не будь Плотников его другом, так это замполит. Вот уж кто ненавидит меня всей душой! Больше полутора лет с ним служим вместе, в горы ходим, а всё не успокоится. Вот и недавно опять чуть под статью не подвёл. Никак не уймётся, тварь!             Да пошёл ты!!! Ну что ты можешь мне сейчас "предъявить"?! Допустим, стуканул кто-то про сгущёнку и шоколад. Так большинство подтвердит, что отдали сами, типа в "общак". Я ж без нужды никого из наших "шнуров" не трогаю. А первый взвод и подавно - Толян носится с ними, как наседка. Сам наваривает если что, а другие - не моги. Нам бы в своё время такого замкомвзвода...    Так что уверен я- ни у кого из "шнуров" обиды на меня быть не может. Не за что.    Но, как ни успокаивай себя, а каждое появление замполита, хочешь - не хочешь, напрягает.             "Блин, неужели сука и этот день рождения мне обосрёт?"             Прошлый раз никогда не забуду.    В голове проносятся подробности моего 19-летия. Всего-то год прошёл, а кажется полжизни...          ...На утреннем построении замполит поздравил меня перед строем роты, отправлявшейся на "парко-хозяйственные работы", и объявил, что я, как новорожденный, от работы сегодня освобождён и могу остаться в палатке.             Ох как "по-доброму" посмотрели на меня... да все почти, кроме своего призыва. Мы же всё ещё самые молодые в роте, долгожданный февраль ещё не наступил... И вот какой-то "шнурина" будет тащиться в роте, а "ветераны", "дедушки" и даже "граждане" ВДВ будут вкалывать на холоде?!!!       Замполит знал, что делал - никогда не упускал он случая покуражиться над не захотевшим "стучать" для него москвичом. Что ждёт меня вечером из-за его "подарка" прекрасно понимали и он и я.       Но замполиту мало, он изобретательный. Рота уже затопала в сторону парка, а замполит чуть задержался, подрулил своей гусачьей походкой ко мне и ласково так шепчет на ухо:          -- Шейнин, до вечера бушлат постирай. Чтоб на вечерней поверке был в чистом!             Вот сука!!! Нет, бушлат-то, конечно, не блещет чистотой (А откуда ему быть чистым- ведь с утра до вечера что-то моешь, таскаешь, воруешь...).       Но что значит "шнуру" постирать бушлат до вечера?       Горы, 2800 над уровнем моря. Январь. Снег, влажность, ветер, при -10 -15 случались и обморожения.       В палатке стирать не даст наряд - на хрена им нужно, чтобы кто-то их чистоту нарушал. Да ещё и припашут наводить её, если кто из старших призывов в наряде. Нет, от палатки нужно держаться подальше, причём лучше до вечера. Значит единственный выход - к столовой. Там установлено приспособление для мойки котелков - длинный жестяной жёлоб, над ним труба с дырочками, из которых тоненькими струйками течёт, если повезёт, тёплая вода. Под ней котелок-то пока отмоешь, руки отвалятся, а тут бушлат целый. А что делать? День рождения же - гуляем-отдыхаем...             С водой повезло: сегодня течёт и довольно тёплая. Не повезло с тем, что нарвался на Юрку Жаркова из разведроты - сегодня припахивать кого-то для мытья котелков разведчиков выпало ему. Мы земляки, да и в Фергане были в одном отделении. Но тут деваться некуда, припахивать ему придётся меня. Он крупнее, сильнее, да и не стал бы я по любому с разведчиком связываться... Ладно, значит бушлатом займёмся позже.       По идее он должен только наблюдать за мной, да "ускорение" придавать.       Но Юрке неудобно - всё же свои... К тому же, спросив, как меня сюда занесло, он узнаёт, что это я так день рождения праздную.       Юрка моет котелки вместе со мной.    А что ещё он мне может подарить? И это для него недешёвый подарок: увидел бы кто из разведроты как он вместе с припаханным котелки наяривает, огрёб бы Юра по полной!       Вдвоём управляемся быстро.             "Ладно, Тёма, давай. Не обижайся. С днём рождения тебя ещё раз!"             Ну, как тут не вспомнить мультфильм про Винни-Пуха, про день рождения ослика Иа-Иа, потерявшего хвост? Тот тоже иронизировал по поводу праздничного стола, подарков и гостей... которых не было.       Но мне не до мультфильмов - у меня "большая стирка".       В меру способностей оттираю бушлат при помощи огрызка хозяйственного мыла. Полдела сделано. Но это только кажется. Главный-то фокус не постирать, а высушить. Вот в чём "прелесть" всей затеи замполита - он же знает, что печки не топят в палатках до вечера. Да и когда затопят, никто не даст молодому спокойно сушить бушлат. Особенно, когда вернётся рота...       Значит, либо надевать недосушенный, как нередко уже приходилось многим из нас, либо что-то придумывать нестандартное.             Есть, придумал!       Решение как всегда перед самыми глазами. Мойка рядом со столовой. Столовая это готовка. А готовка - это котельная с топками. Гениально! Заодно и погреемся, как говорится...       Обхожу столовую, захожу в полумрак котельной. В глубине призывным и обнадёживающим пламенем светятся несколько топок. Из полумрака выплывает черномазое чучело - истопник. Это одно из немногих существ в бригаде, не находящееся в солдатской иерархии выше "шнура". У таких нет призыва - как правило, они попадают в свои котельные, свинарники и так далее шнурами, сломавшись и не выдержав "школы жизни" в этом её проявлении. И дальше, сколько бы уже человек ни служил, отношение к нему как к чмо. А потом вдруг он исчезает куда-то и на его месте оказывается точно такое же сомнамбулическое "тело" без срока службы.       Всегда испытывал к ним смесь презрения и жалости...            -- Слышь, мне тут бушлат нужно высушить!      -- Да суши... У тебя закурить нету?      -- Не курю.      -- Ладно, суши.             Интересно, они все изначально такие "отмороженные" или им здесь все эмоции поотбивали? Больше ни слова от него не услышал - он сел в стороне и сидел, молча уставившись на огонь, лишь иногда подкручивая напор в горелках.             Тепло...       Воняет, правда, немного. То ли это топливо для горелок, то ли результат его сгорания. Да плевать.       Тепло...       Никто не кантует...       Жрать, правда, охота, но на обед не пойду. Лучше здесь побуду спокойно, погреюсь. Пиздюлей вечером так и так получать...       Скажу, сушил бушлат, сигнал не услышал, а часов у меня нет.                   Бушлат высушился отлично - я его совсем близко подносил к огню, и наизнанку выворачивал и снаружи просушил.             Как быстро летит время в тепле и спокойствии. Когда выхожу наружу, уже темно. Иду в роту. Наши готовятся к построению на ужин. Вхожу в палатку.             "Шейнин, где был, сука? Тарился где-то? Что за хуйня, солдат? Сюда иди!"             Это Сираев, наш замкомвзвод, гроза и ужас.    Шея уже заныла от предстоящих маклух.            -- Чё мне замполит за тебя мозги ебёт? Почему на обеде не был?      -- Игорь, я бушлат стирал, потом сушил в котельной. Сигнал не услышал, часов нет... Вот высушил и пришёл.             Что-то у него изменилось во взгляде. К обычному для Сираича бешенству прибавляется ещё какой-то оттенок. Что это? Удивление? Издёвка?            -- Ты бушлат стирал? Сушил, говоришь? А ты себя видел, чучело, чего ты настирал-то?             Только сейчас, при свете пусть тусклой, но всё-таки лампочки, первый раз толком разглядываю бушлат... и медленно холодею от ужаса и безнадёги.             Бушлат сам по себе был чистым. Но его словно посыпали тонким-тонким слоем золы, настолько мелкой, что заметить её в полумраке котельной и в темени улицы я не смог. Да и не ожидал такого...             Первые несколько ударов в корпус я даже не почувствовал, настолько был удручён, что всё насмарку. Следующая порция маклух-колобах была уже более чувствительной, но всё же немного приглушилась мыслями о предстоящей "перестирке" уже ночью и сушке до утра. А потом я привычно вырубился от любимого сираевского "крюка".             Вот мне и 19...                   Неужели всё это было со мной и так недавно? Я даже успел забыть, как это, когда бьют тебя, а не ты. Хотя сираевской виртуозности мне не достичь.                   ....Ладно, к чёрту воспоминания, тем более такие. Мне 20 и мне скоро домой.       Ротный с замполитом уже подошли. Точно - ко мне и шли. Только лица какие-то странные у них. Хмурые какие-то лица. А я-то, думал, поздравят...            -- Ну что, - начинает ротный как-то вяло, - с днём рождения тебя, Артём!      -- Спасибо, тащстарший лейтенант!             Чего он смурной-то такой, не пойму. Тут вступает замполит.            -- Тебе сколько исполнилось-то?      -- Двадцать, тащстарший лейтенант!      -- А чтоб 21 исполнилось, хочешь?             Ну просто типично в духе нашего замполита: вопрос. Кто ещё так "по-доброму" может "украсить" поздравление. Ну, что тут скажешь?            -- Конечно, хочу! Надеюсь.....      -- А вот семнадцати человекам из первой роты уже точно никогда не исполнится, - перебивает он, - Сегодня у них целый взвод перебила духовская банда. К вечеру могут выйти на нас. Так что хочешь до 21 дожить- долби окоп и не спи.             Настолько всё услышанное не укладывается в голове, особенно при сегодняшнем блаженном настрое, что по лицу моему, видать, понятно, что торможу. И правда - как обухом по голове. Аж в ушах зазвенело...       Взвод? Первой роты? Да там половина парней знакомых, у нас же в бригаде палатки рядом! Мысли никак не собираются в кучу...       Как, почему?!!!             Ротный объясняет:      -- Пошли вниз за сухпаём. По дороге назад нарвались на засаду. Духи перебили всех. Видно серьёзные ребята - есть данные, что могут быть переодеты в нашу форму. Так что посты усилить, внимание и бдительность. Никаких костров. Возможно, они уже нас "срисовали". Всем сидеть на позициях, не шататься. И укрепляйтесь, укрепляйтесь!             С этими словами они удаляются туда, где сидят наш Кондрат с замкомвзводом Ванькой Зуевым.             Ещё каких-то десять минут назад на нашей позиции царило радостное оживление и предвкушение.    Сейчас... И не знаю, как это назвать... "Обалдение" наверное... Сказал бы "шок" - да не говорили мы тогда так.             В этом вот невыразимом состоянии Пахом с Толиком уходят молча к себе на позиции. А что тут говорить? Погуляли...       А мы поднимаем всех, отдыхающих с ночи, и начинаем "укрепляться, укрепляться". Правда, не очень понятно, как выполнить приказ ротного, не нарушая другой его же приказ. Если не шататься по позициям, то чем укрепляться? Ведь все камни поблизости мы уже и так собрали, соорудив брустверы своих позиций и обложив возвышающийся в центре "Утёс".       Долбить каменистую, промёрзшую землю, стараясь углубить окопы, почти бесполезно. Но слова замполита насчёт "дожить до 21" засели в голове и видно не только у меня. Все молча, исступлённо долбят свои окопы до самой темноты. Ночью, против обыкновения, по одному - двое спать отправляем только молодых.       Не знаю, о чём думают, вглядываясь в эту тьму, парни. Наверное, всё про те же слова замполита. Про тех ребят из первой роты, которым никогда уже не исполниться 21...            Первая рота реже ходила в горы. Обычной их работой в бригаде было "таскать" колонны. На это "мероприятие" периодически попадали по очереди и другие роты нашего и четвёртого батальона, но первая рота ходила в составе сопровождения почти всегда.       Сопровождать колонны - занятие едва ли не более опасное, чем ходить в горы. Не даром при старом комбриге, Чижикове, было, говорят, правило, что каждый, кто с апреля по октябрь отъездил пять колонн, представляется к медали. Может и преувеличивала солдатская молва, но во всяком случае точно отражала, насколько это считалось опасным. Редко какая колонна проходила зелёнку без обстрелов и подрывов. Одна знаменитая Мухамедка чего стоит: вспомнишь, вздрогнешь...       Так что лиха афганского ребята из первой роты, сопровождавшие колонны между Гардезом и Кабулом или Бараками, хлебали полной мерой. Но в горах нужны совсем другие навыки...       Почему на этот раз и их тоже решили отправить в горы - не знаю. Для многих, даже прослуживших по году, этот выход в горы был первым.             Пялясь в проклятую темень и дубея от холода, ещё и ещё раз перебираю в памяти всё услышанное от ротного с замполитом. Первая рота сидит на соседней горке. Значит, спускались к броне той же дорогой, что и мы. Так может духи эти и вчера там сидели,? Раз такие серьёзные ребята, так вряд ли сразу бросились нападать, сначала пронаблюдали.       Как ни холодно, а всё равно зябко поёживаюсь ещё и от мысли, что вчера за нами могли наблюдать глаза выбиравших цель для нападения духов.       В ту ночь, ночь после моего так и неотмеченного дня рождения, я не знал подробностей гибели ребят. Но и без этого навсегда остался во мне тот тоскливый ужас неизвестности. Мыслей о смерти семнадцати парней. И о том, что, возможно, сейчас эта смерть бродит где-то рядом с нами...             Вниз за сухпаём отправился взвод с приданными сапёром и связистом. Всё как накануне у нас. Разница была только в том, что аккумуляторы у рации были севшими. И ещё в том, что вниз спускался вместе с бойцами первой роты сидевший с ней до этого комбат. Был он мужик резкий и напористый. Во время спуска группа встретила "зелёных". Те сказали, что уже здесь несколько часов и что всё чисто.       То ли это подействовало на комбата, то ли сказалась его обычная напористость и желание поскорее оказаться после горки хоть в какой-то "цивилизации", в расположении бригады у подножия Нарая. Как бы там ни было, но как только бойцы забрали весь привезённый сухпай, комбат приказал броне трогаться. Никто не решился возражать, хотя по правилам броня должна была остаться прикрывать подъём группы.             Но ведь зелёные сказали, что всё чисто...       Двинулись назад. Через какое-то время встретили тех же зелёных.             "Всё хорошо, шурави. Удачной дороги!"             Успокоенные "шурави" прошли ещё метров десять. Зелёные скрылись с дорожки и в тот же момент с обеих сторон по группе ударили почти в упор перекрёстным огнём. Плотность огня и неожиданность нападения были такими, что почти никто не успел даже ответить.       Всё кончилось мгновенно.       Так и легли все цепью, как шли.             Духи не особо спешили.       Они же знали, что в отличие от предыдущего, дня брони внизу нет и перестрелку никто не услышит.       Всех, кроме лейтенанта, добили разрывными в лицо.       Собрали оружие.       Всех раздели, опять же почему-то не тронув офицерский бушлат (Вот откуда слова ротного про нашу форму...).       Мусульманам отрезали "мужское достоинство"             Подробности случившегося на броне узнали лишь несколько часов спустя, когда туда добрались два чудом уцелевших солдатика первой роты.    Чудом - потому что были они неопытными "шнурами", до того вообще в серьёзных боевых не участвовавшими.    Чудом - потому что нагруженные корбками сухпая шли в цепочке самыми последними. И когда началась стрельба, каким-то чудом сообразили, да не сообразили даже, а инстинктивно сориентировались, как нужно действовать. И действовали, как учили - один убегал, другой прикрывал. Так и ушли - то ли не заметили их духи, то ли ввиду богатой добычи решили не тратить силы на мелочи.             ...Тела погибших ребят, собранные у тропинки, привезли на броню и несколько часов они в ряд лежали там, обратив в небо изуродованные лица.       То ли по глупости кто не досмотрел. То ли, наоборот, от большого ума решил "бдительность" таким образом усилить...          ...А первую роту, потерявшую чуть ли не треть людей, в жуткой спешке заменили на третью.       ... Комбата сразу же отстранили от командования, а потом просто перевели куда-то с понижением.       ...Долго не знали и что делать с двумя уцелевшими "шнурами" - то ли отдать под трибунал за дезертирство, то ли наградить. В результате решили просто оставить в покое.             И только целый ряд коек в палатке, заправленных по белому и с лежащими на подушках беретами, ещё некоторое время напоминал всем о случившемся. На них никто больше не спал...             Но ничего этого я не знаю ночью 26 января. Мне просто жутко от того, что вот так, в один день, не стало почти двадцати ребят, из которых кого-то я мог близко знать. Жутко, что день моего рождения стал днём их смерти.       Что дембель, как оказалось, не так уж близок, как казалось мне ещё сегодня утром.       Что дожить до него не намного легче, чем мне казалось в этих же горах больше года назад.             И нужно вглядываться в эту ночь - там смерть.             Вот мне и 20...                   ПОСЛЕСЛОВИЕ             Вот мне и 40...       Вроде полжизни прошло, а кажется - вчера всё было.       Нарай, сухпай, замполит... те слова, тот день, та ночь.             Не люблю свой день рождения. Да нет, не то, что не люблю...       Просто плохо мне в этот день. Да нет, не то, что плохо...       Тоскливо как-то, не по себе. От того, что нужно улыбаться, слушать поздравления, тосты. А в ушах всё слова замполита:          А ЧТОБЫ 21 ИСПОЛНИЛОСЬ, ХОЧЕШЬ?                   Да хочу я, хочу! И исполнилось! И 21 и 31 и дальше, даст Бог...       Но каждый год в этот день в 17 семьях поминки...             Давно не справлял день рождения. Не хочу. Не могу. Не могу забыть. Не могу не вспоминать. Каждый раз 26 января у меня 1986 год.             "Укрепляться, укрепляться!..."             Расстраиваются родные, подкалывают друзья, мол, опять "зажал"...       Ну, как объяснишь...       Вроде столько лет прошло - как объяснишь, что это не пройдёт...             И ЭТО - НАВСЕГДА......                Бой, которого не было.    (январь 1986, Нарай)    Уже два дня как перебили в засаде взвод первой роты.       Вот уже третью ночь, как находимся мы в тревожном ожидании. Хотя в этих горах и в этой стране ты круглые сутки в тревожном ожидании.       Но тут случай особый - где-то рядом бродит по горам довольно дерзкая и, судя по всему, опытная группа духов. А может и ушла уже давно - до Пакистана-то рукой подать...       Не знаю, бродит ли в поисках этих духов кто-то из наших - во всяком случае нам никаких команд на этот счёт не поступало. Только усилить бдительность и ждать.       А сколько её ещё усиливать-то? И как? Пялишься, пялишься в темноту...       Хорошо хоть снег повсюду - видно хорошо. Так ведь и нас тоже....             Наш второй взвод - крайний левый фланг роты. Или крайний правый - это смотря в какую сторону глядеть, где считать "фронт"...       Но крайние мы по любому. Перед нами только поросшие деревьями склоны внизу, да чуть поодаль немного нависающая над нашей горкой небольшая высотка. Почему туда никого не посадили, не знаю. Наверное, потому что снегу там вообще по пояс. А может просто внимания не придали - прыщ и прыщ...             Позиции взвода разбросаны по лысой вершине горки.       У самого склона, под единственной елкой, обосновались мы с Олегом Никулиным. Мы уже год, наверное, как "боевая двойка". Ёлка эта нам сразу приглянулась - между корней выкопали подобие норы, всяко легче долбить, чем простую породу. Опять же снег по фигу, да и психологически - всё не под открытым небом. И нагреть эту "норку" кое-как можно. Тем же спиртом от сухпая. Или думать, что нагрел... Номер "полулюкс" в общем...       "Люкс"-то у взводного с Зуем, замкомвзводом нашим. На них первые дни молодые изрядно поишачили с сапёрками, да и гранат не пожалели! Зато теперь у них почти блиндаж - сверху укрыли плащ-палатками, тащатся.       Ну и слава Богу - вылезать им оттуда не особо охота, да и блиндаж этот почти на противоположной стороне горки. Так что нашу сторону взводный особо не кантует, предоставив рулить тут мне.             Чуть ближе к вершинке - наш с Никулиным окоп. Точнее теперь окоп, сначала-то просто выдолбили чуть-чуть, да камнями обложились. Но за два дня после гибели ребят из первой роты углубились основательно.             По окружности горки ещё несколько таких же позиций понаделано, только в отличие от нас с Олегом, парни там же и живут. Усов с Храповым, Саня Календо - "ветеранчики". Гаврюша с Овечкиным - "шнуры". Кахрамон с Серёгой Сергеевым - наши.             На вершине- позиция "Утёса".                Там Дядя с Петрухой и приданный им в подмогу "молодой" Ходжа, узбек из Ферганы. Вообще-то он Хужанбердыев, но это ж кто такое выговорит? Зовут, правда, Уктам. Дык, много чести "шнуру" по имени зваться. Мне-то просто подвезло быть его командиром отделения, потому и знаю.       А то докопается замполит: "Всех ли в отделении знаешь? Ведь положено!"       А я ему: "Хужанбердыев Уктам Каримович! 1967 года. Город Фергана, парикмахер!"             Мне не привыкать такие труднопроизносимые имена запоминать. Наш то, Кахрамон Абдельазизович Мираипов, тоже в моём отделении.       О как, навсегда засело в голове. Спасибо, товарищ замполит, за тренировку памяти!       Правда, Кахрамону почему-то за полтора года никакого прозвища или эквивалента хотя бы русского так и не подобрали. А этот Ходжой стал моментально.       Ходжа коренастый, крепкий такой пацан. Чувствуется что не из тихонь. Не знаю уж, как он в парикмахеры заделался...       Пришёл из сержантской учебки ашхабадской, в ноябре только.       Первое знакомство с ним навсегда запомнил. Его ко мне в отделение "стрелком-санитаром" определили. Формальность, конечно - на боевых кто рядом окажется, тот и "санитар". Санинструктор роты другое дело...             Но тут как раз занятия по оказанию первой помощи. Кому по десятому, а кому и по первому разу. Потом медик батальонный, что занятия проводил, начинает опрос:             "Пулевое в руку без видимого повреждения кости! Ваши действия?"       "Сквозное в область груди!...."       "Подрыв с повреждением нижней конечности! Ваши действия?"             Кто бойко, кто не очень, отвечают пацаны про шины, промедол, ИПП, остановку крови. И всё больше про жгуты, про то, чтоб поближе к ране, чтоб записку со временем наложения и т.п.             Доходит очередь до Ходжи:      -- Ранение в голову! Ваши действия?             Без колебаний:      -- Жьгут, таварыш каптан!             Медик оторопел:      -- Куда жгут?             Секундное замешательство:      -- Шею, таварыш каптан...             Так Ходжа перестал числиться стрелком-санитаром.                   Всего-то месяца три с тех пор прошло, но последнее время уже нет-нет зубы да покажет - надоело ему "летать".       Ох, не повезёт кому-то в феврале... Из таких злые "ветераны" вырастают.             Даже порой своих "подпрягать" пытается. Хотя всего-то вторые боевые у него, а парни уж с августа ходят.             Но пока, как ни крути, он "молодой" и службу тащит на горке как молодой.             Да у Петрухи с Дядей особо и не подуркуешь. Особенно узбеку...             Дядя добрый-добрый, увалень-увальнем, а кулак-то размером с гирю. Как даст с высоты под два метра и не забалуешь...       Мышцы-то на костяк мамонтиный наросли уже. Последнее время не косят Серёгу с положенной при его росте полуторной пайкой. Дядя в расчёте "Утёса" первый номер. Он хоть и дембель, но таскает станину, самую тяжёлую и неудобную часть пулемёта. Хотя на стрельбище пару раз и весь "Утёс" на спор поднимал.             Дядей он в этих самых горах стал, на первом Алихейле, в декабре 84-го. Его тогда как раз только перевели к нам из сапёрной роты. Там до такой степени затумкали доброго русского богатыря местные дембеля-казахи, что на огромном его теле казалось места живого не осталось, синяк сплошной. А ведь любого из них толкни дядька посильнее, из палатки бы улетел. Да куда там - традиции, блин, армейские...       На ту алихейльскую операцию Дядя пошёл вторым номером расчёта ПК с Саней Ивановым. Того тоже к нам перевели недавно откуда-то, но, в отличие от дяди, как раз за "неуставняк" - весной уж домой Сане было. На первый взгляд был Иванов спокойным, но взрывался порой с полуоборота. И когда взрывался, рука у него была ох тяжёлая. Может, от того взрывался, что частенько по ночам я его в палатке со шприцем видел, с глазами стеклянными...       Опять "попал" Дядя "на мероприятие".       Точнее Серёга Екимов попал, он тогда ещё Серёгой был...       На какой горке не заночуем, Иванов сразу его за дровами посылает. А тот и рад - сам-то тепло тоже любит безгранично. Только дрова закончатся, опять Серёга на склон урывает. С каждым разом всё дальше и на дольше. Они как раз рядом с нами с Мордвином сидели. Только и слышно было всю ночь:      -- Эй, дядя, ты живой там? - кричит развалившийся у костра Иванов.      -- Угу... - раздаётся откуда-то с самого низу, из-под горы, бас медвежий.      -- А хуй ли так долго-то, дядя? Погаснет - вешайся!             Это кричит Саня, у которого росту-то метр восемьдесят не будет, да и в плечах не молотобоец совсем.         В ответ снизу раздаётся только кряхтенье, пыхтенье, треск - и впрямь словно медведь по чаще лесной шарится.             "Эй ты, Дядя, хорош там, давай сюда уже, заебал ты... Бегом давай!"             И вот, спустя ещё минут 15, на склоне показывается громадная фигура несущая просто непередаваемых размеров гору дров. Чуть ли не стволы целые. Кряхтит, сопит, сопли замёрзли до земли...             "Ну, ты блин, даёшь, Дядя!"             Саня не может скрыть в голосе восхищение. Что, впрочем, не мешает ему наградить дядю парой пинков.    Как же- заставил дедушку волноваться.             Так и повелось с тех пор с лёгкой руки Иванова. Дядя и Дядя. Даже забыли многие имя его. А он не обижался - добрый был, спокойный...       Если на кого и набычится бывало - так только на среднеазиатов наших. Не забыл, видать, молодости в сапёрной роте.             Петруха, второй номер при "Утёсе"- из Белоруссии, вроде из Западной, или с Украины. Короче, с запада откуда-то. Говорок у него своеобразный такой. И характер тоже.       Петруха нашего призыва, но к нам его из охранения перевели недавно совсем. Чего-то он там залетел, а в охранении это у них наказание такое - в роту. И правда - в ротах-то своих "крутых перцев" хватает. Да и с охранения на операции в горы-то мало кто ходит. И каково оно под конец службы начинать...       Тем более, что и в ротах-то подход к таким залётчикам "индивидуальный" - всё норовят запихнуть куда потяжелее - отделение АГС или миномётный взвод. Чтоб не просто в горы ходить, а ещё и железа на горбу тащить побольше.       Вот и угодил Петруха в миномётный взвод. А там к тому времени узбеки нашего призыва шишку держали. Как раз стал я свидетелем невольным, как "знакомство" у них складывалось.       Не помню уж зачем, пошёл я к миномётчикам в палатку. Ещё из тамбура слышу какие-то звуки странные - то ли шипенье какое, то ли визг, скрип.       Вхожу, в дальнем углу палатки стоит Петруха с топором. (Видно из тамбура заднего взял, где дрова лежат - в палатках уже топить начали). А перед ним Давлетов и Исмаилов - шипят чего-то по-своему, но приблизиться не решаются. Остальные в стороне сгрудились - не лезут.             "Ну что, обезьяны, давайте! Кто первый подойдёт, тому первому башку и расшибу"             Видно не захотели "крутые узбеки" при постороннем лицом в повидло падать. Жить-то хочется, а по Петрухе видно - точно расшибёт.       Прошипели что-то типа "вешайся" и отвернулись от него.       Так, видать, и нашла коса на камень - перевели от них Петруху к нам во взвод.       Но, видать, после разборок этих счёт и у него к узбекам имелся серьёзный...             В общем, повезло Ходже с напарниками на боевых.       Оба "интернационалисты" дальше некуда.    Закалённые, так сказать, жизнью.             И вот уже которую ночь тащит Ходжа службу "на воздухе" - не пускают его Петруха с Дядей на позицию. И присесть не дают. И днём поспать толком.       И не знаю уж, насколько адекватно оценивает действительность который день несущий "вахту" боец.       Ну не вмешиваться же мне в "воспитательный процесс" -да и было б за кого...       К тому же всё равно не спится нам всем эти три ночи.             И вот топает Ходжа по горке. Снег под сапогами хрум-хрум...             Холодно. Воздух морозный, аж звенит, кажется...             В сторону блиндажа взводного шагов 15 - хрум-хрум...             Холодно. Всё пытаемся с Олежкой угреться в своей норе - ни хрена не выходит. Раньше получалось - теперь ни в какую...             Дембель в опасности.       Не спится.       Интересно, а дядя с Петрухой хрючат?            -- Дядя!      -- А?      -- Хуй на! Добрый я?      -- Да иди ты, Артёмыч...             Хрум-хрум... Ходжа возвращается к "Утёсу".             Задолбались мы с Никулиным - спать не спим, затекает всё, мёрзнем.       Вылезли из норы, пошли в окоп свой. Теперь Ходжа вообще у нас над головами хрумкает.             Когда с кем-то столько боевых вместе прошёл, сколько мы с Никулиным.    Когда в одном окопе, на одной позиции не раз и не два сидел. Когда и вода и сухпай - всё на двоих.    (Да что там вода - посрать-то только вдвоём ходишь)    Тогда начинаешь человека по-другому чувствовать. Настроение его, эмоции, намерения.       Особенно когда такой взрывной этот человек, эмоциональный, как Никулин.       С ним пока чаю котелок выпьешь, он тебя раз 20 пошлёт. Такая у него фирменная реакция: только скажи чего не так:             "Да пошёл ты на х..., да пошёл ты на х..., да пошёл ты на х..."             И вот чувствую я, мается Олежка. Тягостно ему сиденье это и напряжённое ожиданье бесконечное. Скучно ему. Задумал чего-то, по глазам вижу, по выражению лица его хитрованского. Хоть и ночь.       Да и понимаю его прекрасно - это ж дураком станешь так с утра до вечера...       Тоска...             Хрум-хрум...            -- Ходжа, если духов заметишь, твои действия?      -- Стрэляю!             Так. Похоже, начинаю догадываться, что Никулин задумал.             Хрум-хрум... Опять удаляется Ходжа в сторону взводного.             Олег берёт со дна окопа палку какую-то и как швырнёт её вниз по склону.       Шмяк! Воздух морозный, тишина мёртвая - всё слышно.             Ходжа замер на ходу, оборачивается на нас.            -- Ходжа! Ты слышал?      -- Да.      -- А чего вафлишь?      -- Нэ знаю.      -- Не вафли, чурка...             Всё ясно, чего Олежка удумал. Будет теперь над Ходжой прикалываться и нервы тому щекотать. Опять же, если что, будет повод по башке ему надавать. Тоже развлечение. Заодно и согреемся.       Вяло, скорее для порядка, пытаюсь отговорить Никулина. Но получив в ответ привычную уже очередь: "Да пошёл ты на..., да пошёл ты на...", -расслабляюсь.       Занимаю место в партере.             Минут через пять повторяется та же история.       Тут уж и я впадаю в азарт - следующую палку запускаю в сторону ёлок сам.             Палок у нас с Никулиным много, дури тоже хватает. Ходжа так просто не ведётся, но с каждой попыткой "градус" повышается.             "Ты чё, чмо, вообще что ли мышей не ловишь? Не слышишь что ли, там шуршание какое-то. Там точно приближается кто-то!"             В какой-то момент случается то, что должно случиться. Ходжа "ломается".            -- Ходжа, ты слышал?      -- Так тошна! Духы!      -- Ну и хуйли ты? Твои действия?             Ходжа выпускает в сторону непонятных звуков очередь. Тут же туда лепит Никулин из СВДшки, а я, словно одурманенный первыми звуками выстрелов, раздавшихся в ледяном воздухе, выскакиваю из окопа и с бедра засаживаю в ёлки на склоне всю сорокопятку своего АКСа.             Что тут началось!!!!!! Мы и не предполагали такого с Олегом. Такое впечатление, что пацаны только и ждали, чуть ли не с пальцами на спусковых сидели.       Сразу же после нас начинается пальба на противоположном фланге - там сидит третий взвод. Тоже больше половины наш призыв и тоже, видать, маются ребята.       Чуть позже оживает небольшой хребет, протянувшийся от нашей горки вниз, в сторону роты. Там, прикрытый с обеих сторон нами и третьим взводом, сидит "шнуровский" взвод Толяна Кочетова.       Где-то там берлога Пахома, балдеющего среди полутора десятка шнуров при отсутствии какой бы то ни было за них ответственности.             Пахом серьёзный боец, в отличие от нас с Никулиным. Настоящий "дед". Положено "дембелю" спать - он и спит. Подумаешь холод, подумаешь зима - раз служба идёт, так что ж солдату не спать. А то какой пример молодёжи?             Саня вспоминал потом, что при звуках совершенно безумной стрельбы, начавшейся абсолютно неожиданно и со всех сторон сразу, сквозь сон решил: "Шандец, приплыли!"             Схватился за винтовку, выкатился из своей берлоги и первое время даже не мог понять, что происходит, потому что стреляли мало того, что со всех сторон, так ещё и в обе стороны от хребта и с обоих его флангов.       Представляю себе, каково это должно казаться спросонья и без понятия об истинной сути и первопричине происходящего...             Эффект превзошёл все наши с Никулиным ожидания.       Развеяли напряжение, блин..., расслабились! Чего теперь делать-то?             В безумной стрельбе наступает передышка - то ли команд каких ждут, пережив первый всплеск, то ли перезаряжают все. А может, допёрло, что по ним вроде не стреляет никто.             К нам подлетает Кондрат.            -- Чё было-то?      -- Да Ходжа вроде на склоне духов углядел. Правда, Хужанбердыев?             А куда он денется-то. Попробует сказать, что нет - так ему первому и влетит. Сначала от взводного, ну а потом уж....            -- Так тошно, таварыш старшы лэтенант             Кондрат с подозрением косится на склон и уж собирается сказать что-то, но тут замечаем, что, как и два дня назад, в мой день рождения, со стороны роты чешут ротный с замполитом.       Только тогда лица у них были напряжённые, а сейчас скорее возбуждённые.            -- Что тут у тебя, Миша?             Теперь очередь Кондрата оценивать свои шансы и решать, на чьей он стороне. Сдав нас, он подставляет, возможно, и себя.            -- Да чё-то какое-то шевеление там было на склоне...      -- Где, на каком?      -- Да вон, там, вон у тех ёлок подальше, где погуще натыканы.             Кондрат просто артист. Станиславский бы гордился!            -- Шейнин, дай осветительную!             Вытаскиваю из "лифчика", который успел уже напялить после начала "боя", осветительную ракетницу. Выпускаем одну, вторую... Снег белый, ёлки чёрные, тени по снегу мечутся - ни хрена не разобрать. Но жутко.       Даже нам с Никулиным жутко...             Ротный к рации:          -- Я "Остров". Предполагаю передвижение противника. Подсветите!                   Броню долго уговаривать не надо. Там тоже, небось, все заведённые после случившегося с первой ротой. Через несколько минут шуршание и небо расцветает светлячками осветительных снарядов. Правда большая часть "светлячков" тут же камнем летит вниз.       А где ещё брать молодым стропы на неуставные аксельбанты для парадок дембелям в десантной части, все парашюты которой хранятся где-то в Союзе? Если вообще они ещё где-то хранятся. Бригада-то вся целиком в Афгане чуть ли не с декабря 1979, с самого ввода...       Единственные парашюты в осветительных снарядах. То-то на складе РАВ молодым никогда не скучно в карауле...       Но, видно, не до всех осветительных добрались ещё - осенники почти уже разъехались все, а весенники ещё на занялись вплотную парадками.       Так что постепенно местность на некоторое время заливается мертвенно-бледным светом. Некоторые осветительные всё-таки опускаются, как положено,, медленно.       Тени на снегу от всего этого разнобоя "светлячков" ещё чернее, ещё суетливее и ещё неразличимее. Кажется, уже весь склон шевелится!             И вдруг ротный:          -- Вижу, вон они, человек 12! Все в чёрном, уходят по склону!             Вот уж тут мы совсем охренели! Какие 12? По какому склону?! И почему в чёрном?!!             А ротный уже в рацию орёт, артиллерию вызывает. Украдкой переглядываемся с Никулиным. Ни хрена себе войнушку затеяли!       Вижу, что он с трудом сдерживает улыбку и прячет свои глаза-бесенята.             И тут пробивает замполита. Он уже успел забраться в наш с Олегом окопчик, а окопчик-то выходит аккурат на ту самую горушку-прыщ незанятую.       И вот он с видом абсолютного зомби произносит незабываемую фразу:          -- А если они сейчас оттуда цепями попрут??!             Что уж его переклинило, чарс вроде не курил никогда....             И на этих словах начинает наш грозный замполит одну за одной гранаты из своего подствольника в сторону той горушки высаживать.             И приговаривает:          -- Всё, на хуй! На хуй всё! На дембель надо, на дембель!             Никогда мы его таким не видели и не увидим больше. Видно, замполиты тоже люди и тоже перед дембелем колбасит их, как любого рядового. А до замены-то замполиту аккурат сколько нам оставалось...       Уж сколько он этих ГПшек выпустил не знаю, потому как через какое-то время подоспела артиллерия. Боги войны тоже там засиделись внизу, застоялись. Тоже рады "размяться"...       Так шарахнули, что и внизу нашего склона и на противоположном места живого не осталось - уже не белое всё стало, светло-коричневое от снега с землёй и остатками деревьев перемешанного.             Как бы я хотел, чтобы где-нибудь там действительно оказались сейчас те духи!             Потом ещё долго ротный чего-то по рации трендел - видно броня всерьёз за нас перетрухнула. Да и не мудрено...             Пока он трендел, потом, пока обсуждали, расходились - тут и время к утру подоспело. Да, успели мы согреться, пока "воевали".             Но главное, что как-то не так тоскливо стало после "боя" этого. Ушло куда-то напряжение этих дней, словно разнесла его вместе с ёлками нарайскими артиллерия наша.       Ещё несколько дней сидели мы на той горке. Ещё раз за сухпаём ходили по той же тропинке. Только теперь уж и с меня пот в три ручья лил, хотя и не тащил я ничего тяжелей, чем в прошлый раз... Мысли, мысли...             Потом опять мерзли, опять пялились во тьму ночи.          Да только по-другому уже всё как-то было. Точнее - как всегда.    Как всегда на операции, где всякое может в любой момент случиться.    С каждым из нас...             Ещё один трагический эпизод нашей службы и нашей войны стал прошлым.       А в настоящем мы снова остались пацанами. Порой бесшабашными, порой хулиганистыми, порой разгильдяями...       Ведь большинству из нас не было ещё и 20-ти.             Мы все, даже многие наши офицеры, были совсем ещё пацанами.          Только постаревшими на эти два дня и три ночи...                Корка    (февраль 1986, Гардез)    Закончилась январская операция на Нарай.    Операция, ставшая последней для семнадцати парней из первой роты...       Мы вернулись в бригаду, и всё пошло своим чередом.       Подъёмы, построения, строевая, стрельбы, наряды, уголь, дрова, снег...       Опять докапывается по поводу и без повода замполит, опять идиотский запрет в течение дня даже садиться на койку, опять опостылевшие консервы и сечка с салом, которую есть нам уже давно "не положено".       Опять вечные кошки-мышки между замполитом и "шнурами", отправленными на пекарню за хлебом или жарящими в укрытии за палаткой картошку.       Обычная жизнь 2 парашютно-десантной роты. От которой хочется как можно быстрее снова свалить "на войну".       Обычная жизнь обычной воинской части. Как будто и нет никакой войны...             Но она рядом. И даже в бригаде нет-нет, да и напоминает о себе.             Периодически с завыванием улетающими куда-то за Гардез "Градами" артдивизиона,, вспышки которых где-то там, далеко, оставляют только догадываться, уцелело ли там хоть что-то живое...       Духовскими РСами и минами, прилетающими порой со стороны Гардеза и окрестностей, от которых предполагается бежать в укрытие за палаткой, но никто даже не думает этого делать...       И пустующими кроватями в палатках первой роты, заправленными "по-белому", с лежащими на них беретами.       В этих беретах уже некому ехать на дембель. На этих койках некому спать.       Эти парни не вернулись с Нарая.             Для нас эта трагедия - уже прошлое. Бой с мифическими духами на Нарае подвёл под ней черту.       Голова здесь работает по-другому, по-другому дышит душа. Обрастает она коркой, панцирем защитным. Не пропускает в себя боль и скорбь. Да нет, пропускает - только реагирует на них не так. Как при анестезии реагирует -боль ощущаешь, но как-то приглушённо.       Не знаю, как этому учатся, но учатся все. Каждый по-своему. Каждый в своё время. И не сразу понимая, что это не бездушие, а попытка душу спасти...             Теперь, пробыв здесь полтора года, я совсем по-другому оцениваю поступок НачПО (начальника политотдела бригады) год назад.             Тогда, в январе 85-го, после Алихейля, заправленная "по-белому" койка с беретом была в нашей палатке. Койка Гены Гришина.             Я один в палатке. Рота на занятиях, но меня освободили. Ещё на операции намятая портянками нога начала гнить и теперь я "калич" - на одной ноге у меня вместо сапога тапок.       Припахать работать на улице наряд меня не может (точнее опасается). Всё, что можно было сделать для наведения чистоты в палатке, я сделал. Точнее почти всё - оставил немного "нюансов", чтобы достоверно изображать "шуршание" если кто войдёт.       Вот, как раз, кто-то зашёл в тамбур...             Дверь распахивается.       Ничего себе "кто-то" - это ж НачПО. Целый полковник!       В бригаде их всего два. Зампотыла я как-то видел уже вблизи, а этого впервые. Хотя наслышан ого-го!       Слово "НачПО" каждый солдат, прослуживший больше года, произносит с ненавистью и страхом. Офицеры - с угрозой и намёком на возможные большие неприятности.       После прибытия в бригаду я долго не понимал причину такого отношения. Потом понял. Считалось, оказывается, что НачПО бескомпромиссный и неутомимый борец с неуставными отношениями и что пойманных на этом деле карает нещадно, невзирая на лица и заслуги. Как "залетевших" солдат, так и "допустивших" офицеров.       Уж как он там боролся, кого и как ловил и карал, не знаю. На нашей жизни его борьба никак не отражалась. Хотя общий священный ужас перед НачПО передался со временем и нам, "шнурам" - встретиться с ним тоже совсем не хотелось. Пойди потом докажи, что ты ничего ему не "настучал" и что тех, к кому он почему-либо докопался, "закозлил" не ты...             В общем, от визита этого ничего хорошего я не жду.             НачПО внимательно оглядывает меня.            -- Почему в тапке?      -- Натер ногу, тащполковник!      -- Сколько ты здесь, солдат?             А то, блин, ты не видишь, сколько я здесь... По рукам моим, по х/б, по волосам. Да и по выражению лица, наверное.            -- Полгода, тащполковник.      -- Точно натёр ногу?             Смотрит так внимательно. Намекает, что мол, может, обидел кто? Ага, "дедушка" мне пятки чесал реред отбоем и увлёкся- вот в тапке теперь ковыляю...            -- Так точно, на операции. Портянками, тащполковник      -- Что вас, портянки не учили наматывать. А что же старшина, замкомвзвод?             Я предвижу, чем чревата его забота в случае привлечения к ответу старшины, и особенно замкомвзвода. "Резко" действую на опережение.            -- Да я из Москвы, тащполковник. Никогда портянок не видел раньше. Нам всем хорошо объясняли, ребята научились. А я не успел. А тут операция.      -- А-а, москвич...             Уж не знаю, что он там в это время подумал, но от меня отстал. Глазами по палатке шарит - к чему бы докопаться. Но я-то знаю, не к чему...            -- А что там за кровать с беретом?      -- Это рядового Гришина, товарищ полковник. Погиб на Алихейле.      -- Так уже сколько времени-то прошло. Убрать!             Я слегка остолбенел от такого приказа. А он -от того, что я стою, и не выполняю.            -- Солдат, я сказал, заправить койку, как положено, берет убрать!             Понуро плетусь к койкам первого взвода. Первый взвод, за исключением Пахома и Мордвина, весь одного с Гришиным призыва. Многие его знали ещё с Ферганы. Представляю себе, как отреагируют парни, вернувшись в палатку, на мою "инициативу".             Заправляю койку "по-чёрному", кладу берет на тумбочку. НачПО уходит с сознанием выполненного долга.             "Вот козёл! - думаю - Парень погиб, а ему по фигу. Его только порядок волнует..."             И мне сейчас плевать, что я огребу по возвращении роты. Мне обидно за то, что так наплевательски относится НачПО к памяти погибшего солдата.             Да нет, прав, прав был тогда полковник К-нко. И жестокая эта правда в том, что если не нарастишь на душе корку защитную - заболеть может душа.       Если каждую смерть переживать, как реальную...       Каждую потерю как невосполнимую...       Если не стараться забыть, а стараться помнить...             Но кто думает, что проще так, с коркой - ошибается. Не вечная она.       Потому и не лечит время. Потому спустя двадцать лет порой выть хочется, как тогда не хотелось. Прорывается наружу всё спрятанное, коркой той закрытое. И ужасаешься теперь, сорокалетний, тому, что тебя же, двадцатилетнего, не "пробило" тогда.       И то, что казалось тогда неизбежным, кажется теперь невозможным.       Потому и вспоминаем, вспоминаем, вспоминаем...             В январе 85-го мне казалось, что полковник К-нко просто бездушная скотина.       Что как же можно так походя зачеркнуть память о человеке?       Что как же можно гибель человека превратить в обыденность?             А в новогоднюю ночь 86-го я уже как вполне "житейские" выслушал рассказы ребят из третьего взвода, вернувшегося с операции куда-то в район Кунара.       В бригаду они попали уже часов в 6 вечера 31-го. Успели наскоро помыться, привести себя в порядок - и в Ленкомнату, "отмечать".       Вот там, после боя курантов, после праздничного плова и Si-Si, когда вышли мы на улицу кто покурить, а кто "курнуть", и рассказал Белый нам с Пахомом как спешила "домой" бригадная колонна, как были подрывы, как обгоревшие тела забрасывали они в кузова "Уралов" и как гулко звучали в морозном воздухе удары мёртвых, замёрзших тел о металлический пол...             Они успели на Новый Год, они помылись и сели за стол, они рассказывали это нам, как будто это не с ними было несколько часов назад.       А мы слушали, как будто это всё не из нашей жизни, как будто это не каждый из нас мог оказаться этим заледеневшим обгорелым трупом...             Корка... А как ещё?             Наверное, из-за неё же только спустя много лет "дошёл" до меня и непонятый в своё время скрытый смысл двух историй, связанных с гибелью ребят из первой роты.                   Молодой.             Перед Новым Годом в клубе бригады царила суета - готовили концерт художественной самодеятельности. Кто-то что-то рисовал, кто-то прибивал и вешал. Кто-то репетировал свой номер в углу зала или на сцене. Но все, кто был в зале, как-то разом замерли, притихли, когда со сцены вдруг зазвучала под гитару "Кукушка". Мы все знали эту самую афганскую из афганских песен, слышали её много раз.       Но в исполнении сидевшего на сцене парня она звучала как-то настолько глубоко, настолько проникновенно, что нельзя было не замереть, не заслушаться его пением...       А он, казалось, никого и ничего не замечал в этот момент, склонившись к струнам - так и допел до конца, не подняв головы. Да, наверное, никто из нас и не существовал для него в этот момент.       Никто из тех, кто оказался на эти минуты в его власти, власти его голоса и его музыки.       Никто из тех, в чьей власти снова оказывался он с последним аккордом - ведь был он "шнуром" из разведвзвода первого батальона.       Прошло минутное очарование песней и сразу стало заметно и исхудалое лицо и короста на руках и засаленное х/б... Обычный "молодой"...       Я больше никогда не видел его - во всяком случае, не помню, чтобы видел. На самом концерте было не до того, даже не слышал, как он пел...       Ни лица не помню, ни внешности - только песня его осталась в памяти.             После Нового Года разведвзвод, в который уже раз, переформировали. "Шнуров", как водится, раскидали по ротам, пытаясь таким образом спасти от издержек педагогического рвения старослужащих-разведчиков.       ОН попал в первую роту. И почти сразу батальон ушёл на Нарай...       Конечно, вы уже все поняли сами...       Да, правильно... Так предсказуемо, что зубы скрипят...       Тем январским днём на Нарае именно ЕГО взвод отправился к броне за сухпаём. Он был одним из 17...             Я знаю - ничего нельзя предугадать. Уверен, тот, кто переводил его в первую роту, искренне хотел облегчить ему жизнь, избавить от издевательств.       Облегчил, избавил...       Понимаю - "если бы" не рассматривается.       Но до февраля, когда привозят молодых, оставался какой-то месяц,       И вот если бы............       Ладно, не буду.             Лейтенант.             То ли в ноябре, то ли в декабре 85-го случился в первой роте неприятный инцидент. Рота возвращалась "домой" с сопровождения. Колонну сдали, как водится, третьему батальону и ехали "налегке", стараясь, потому, успеть побыстрее. На броне одной из БРДМ сидели лейтенант и двое солдат. Лейтенант всё подгонял водилу: "Быстрей давай, чего тормозишь-то!"             За рулём БРДМки был Витя Вараксин, однокашник мой по Фергане. Их у нас в первом взводе трое было, марийцев - Олег Мартынов, Славик Чендемеров и Витя Вараксин. Такие все разные - но держались заодно.             Витя был невысокий и рыжий-рыжий, даже ресницы рыжие. На лице места свободного от веснушек не было. Таких по жизни дразнят. И ещё говорил он как будто в нос немного. В сочетании со своеобразным марийским акцентом получалось и правда очень смешно. Уж не знаю, от этого ли или просто по природе своей, был Витя очень молчаливым. И вообще - тихоня был.       Громадный "Малыш" - Пархоменко всё потешался, смешно коверкая Витину фамилию в подражание Витиному же говорку: "Вяряксин, Вяряксин..."       Витя терпел-терпел молча, потом чего-то там пытался "Малыша" заткнуть, но тот ещё больше от этого расходился.             И уж тогда "вписывались" Мартын со Славиком. Да одного Мартына хватало. Хотя был он не намного крупнее Вити, но совсем другой - резкий, черноволосый, с раскосыми, дерзкими глазами. В принципе Мартын был довольно мирным, но уж если "заведётся" - лучше не связываться. Здоровенный, но по сути добродушный "Малыш", на этом сразу успокаивался и примирительно басил: "Ну, ты чего, Олег, я ж так, просто."             Не знаю, как было бы Вите без Мартына и Славика, но судьба его миловала, попали они все в одну отправку в Афган, а там в один батальон. Разве что Витя в первую роту, а Мартын к нам, во вторую.       Так что не пропал рыжий Витя Вараксин и у меня из виду...             Вот как раз на этого-то тихого и молчаливого Витю и "давил" нетерпеливый летюха. Давил-давил и додавил. Потихоньку прибавлял, прибавлял Витя скорости - а куда деваться-то, когда у тебя над ухом офицер зудит и зудит...       В какой-то момент Витя машину не удержал, и БРДМ свалилась со склона, несколько раз перевернувшись. Оба солдата, сидевших на броне, погибли...       А Витя и лейтенант отделались лёгкими ссадинами.             И вот кто-то из них должен был за случившееся ответить. Витя в ожидании решения командования, что делать со всей этой историей дальше, оказался на губе. По идее там же должен был оказаться и лейтенант. Но не оказался. Всё-таки офицер...       И от командования его не отстранили. И на операцию в январе он пошёл...             А Витю на операцию не взяли - он остался на губе ждать решения своей судьбы. Только вот судьба решила сперва обратить свой взор на лейтенанта.             В "тот самый" день именно его взводу выпала очередь идти за сухпаём...             Именно его, единственного офицера из убитых, не добили почему-то духи разрывной пулей в лицо.       И не сняли почему-то тот самый добела застиранный бушлат, кутаясь в который он недавно сидел на броне Витиной БРДМки...             После гибели лейтенанта, за отсутствием других виновных, за всё ответил по полной программе Вараксин. Насколько мне известно, ему дали несколько лет - как сложилась дальше его судьба, не знаю.       Знаю только, что в любом случае "сложилась" она в тот самый день, в тот самый момент, когда кто-то решил, что подозреваемый солдат должен сидеть, а подозреваемый офицер нет.       Наверное, этот кто-то искренне хотел помочь лейтенанту выйти "сухим" из этой неприятной истории. Думал, наверное, что одни боевые, другие - и кто там уже станет вспоминать досадную ошибку боевого офицера.       Что один действующий офицер для армии важнее, чем один солдат...             Тогда, в январе 86-го, я не задумывался над этим клубком судеб, тесно связавшихся в истории с гибелью ребят из первой роты.       Корка - она не даёт задумываться. Особенно задумываться над судьбой, над тем, что каждый шаг, каждый поступок определяет множество других.             И только потом, спустя много лет, я стал осознавать, что моё отношение к жизни, к людям, к событиям во многом определяется среди прочего и этими, едва уловимыми в гуле воспоминаний и переживаний, историями.             Корка сошла, душа прикоснулась к запретному, и оказалось, что и тот незнакомый мне молодой с его "Кукушкой", и тот лейтенант в выцветшем бушлате, и те совершенно незнакомые мне парни, погибшие 31 декабря по дороге с Кунара, были, есть, и всегда останутся фактами моей личной биографии...             И одними из многих ран, от которых не убережёт душу никакая корка.          "Завтра" не наступит никогда.    (апрель-май 1986, Хост)       Нигде больше не видел такого неба, как в Афгане...       Нигде нет таких звёзд.       И столько!       И на "югах" всевозможных бывал, и в горах, и в разных полушариях - не то всё.             Звёзды над Афганом неописуемые - словно их подсвечивают чем-то.             Когда в детстве первый раз увидел в Третьяковке "Ночь на Днепре" Куинджи, тоже не поверил, что нарисованная Луна может так светиться!       Украдкой заглянул тогда за край картины - нет ли лампочки?       Нету...       И всё равно, каждый раз не верю.             Вот и за край бездонного афганского неба хоть заглядывай - ну нереально звёзды светят! Особенно когда с гор на них смотришь.             Я лежу, закинув руки за голову, на своей позиции и смотрю в небо!       Моя очередь спать, но не спится...       Сколько раз на боевых я вот так же лежал и смотрел вверх, на эти звёзды!       В это вечное бесконечное безмолвие, которое чем дольше смотришь в него, тем сильнее притягивает. Словно хочет затащить внутрь.       Мне всегда нравилось смотреть в небо...       Успокаивает.       Отвлекает.                   Но сейчас мне хреново.       И небо со звёздами не помогает. Не успокаивает и не отвлекает.             Позиция моя в горах под Хостом, мы здесь уже во второй раз.       Но на сей раз всё очень серьёзно. Войск нагнали...       Где-то недалеко Пакистан.       А между нашей горкой и Пакистаном - духовской укрепрайон Джавара.             Как нам объяснили перед выходом в горы, тылы укрепрайона выходят на Пакистан, откуда осуществляется снабжение и подвоз боеприпасов.       Еще сказали, что на некоторых рубежах укрепрайона есть даже танки...       Может специально нагнетают...       А вдруг нет?       Ведь этот укрепрайон нам предстоит взять.       Поэтому-то всё так серьёзно...             Но хреново мне не поэтому.       А потому, что сейчас апрель 86-го года.       Магическое и нереальное время.       Время, о котором я запретил себе думать ещё полтора года назад, на кабульской взлётке.       Тогда, возвращаясь из госпиталя, на пересылке в Кабуле я воспарил мечтами о доме при виде дембелей, идущих к самолёту.       И тут же зрелище юного, загорелого неизвестного солдата с аккуратной дырочкой в середине лба вернуло меня на землю.             Тогда, в ноябре 84-го, я ещё не понимал знаков судьбы, не умел читать их.           Но зарёкся думать про "завтра"...       Этим "завтра" был апрель 86-го.       Время, которое, казалось, никогда не наступит.       Которого мы ждали, как чуда.       И вот апрель наступил.      Но "чуда" не случилось...       Случился облом.       Облом с домом, с мамой, с Женькой, с летом, травой, рекой, дождём.       С поступлением на учёбу, наконец...             Сейчас конец апреля 86-го года, я уже отслужил 2 года.       Теперь мы, призыв весны 84-го, называемся "граждане".       Но уже знаем, что домой нам не уехать ещё месяца три, а то и больше.             Август!             Все 20 месяцев в Афгане это слово звучало в угрозах, предостережениях замполита каждому из нас.       И в наших подначках друг другу.       "Август!" - звучало как чёрная метка.       Как приговор. Заслуженный или нет.       Как сочувствие "назначенным" залётчиками за реальные или мнимые прегрешения.       В апреле-мае уезжают сержанты и те рядовые, кому дадут "дембельский аккорд". Построил что-нибудь полезное в родной части - и домой.       Но кто из солдат получит аккорд, а кто будет тянуть лямку до августа - это решают ротный с замполитом.             Весной 85-го в нашей роте оставили до августа всех дембелей миномётного взвода, и сержантов и рядовых.       В марте у них было ЧП - задрочили какого-то февральского "шнура" так, что тот засунул запал от гранаты в ботинок и рванул...       До той весны миномётчики жили отдельно от роты, в охранении.    Вокруг бригады был своего рода пояс безопасности между нами и Гардезом. В него входили зенитная батарея, противотанковая, и несколько других. На одной из них, миномётной, базировался и миномётный взвод нашей роты.       На боевые не ходили - тащились в охранении. Вот и "дотащились"...             Дело замяли, "шнура" комиссовали "по ранению". Но "заплатили" за это дембеля-миномётчики. Хотя дрочили-то молодого как раз совсем не они - на таком сроке вменяемые люди так никого не гоняют.       А они-то были вменяемые парни.          Миномётный взвод вернули в роту и недели три, пока была опасность, что из-за их "залёта" "закосят" с дембелем и остальных ротных "граждан", миномётчиков каждый вечер жестоко метелили...    Причём именно старшие призывы, из-за котрых и случился залёт.    Уникальный, между прочим, случай в истории советской армии- дембеля избивают других дембелей ща издевательства над молодым    Хоть в книгу рекордов Гиннеса....         Потом ротный с замполитом всё-таки пробили "нашим" дембельский аккорд - до середины мая они развозили по территории бригады какой-то дёрн. Типа, "озеленение территории части".       Ну, то есть развозили, конечно, большей частью не они, а те же февральские "шнуры". Но тут каждый знал, ради чего старается.          Одни - чтобы скорее уехать из этой мозгоёбки.       Другие - чтобы скорее уехали хоть эти мозгоёбы.             И вот все дембеля роты уехали в мае, а миномётчики ещё в июле ходили с ротой на боевые, на Панджшер.    Это после расслабухи-то в охранении!             Но там хоть формально была причина, "залёт".       Нас-то за что всех?             Я не позволял себе думать про апрель, но делал всё, чтобы уехать не в августе. И старался не делать того, что было чревато августом.       Я был благодарен ротному, не знаю какими словами убедившему замполита, что я достоин сержантских лычек и должности.       Благодарен за то, что этим он ограждал меня от августа.             Я терпел все изощрённые докапывания замполита к себе, новоиспечённому "командиру".       Чуть что не так с моим молодым: "Кто командир отделения?"       Где ты раньше-то был, товарищ замполит?       Чего ж обо мне так не пёкся по молодости?       Ах, ну да, это ж у нас теперь новые веяния: перестройка и всякое такое.       Решения 27-го съезда КПСС в жизнь!       Искореняем позорные явления в армейской среде.       Сурово, бескомпромиссно, по партийному!       Что б вам бескомпромиссность свою в 84-м начать проявлять...             Ладно, проехали.             Я терпел это, зная "любовь" замполита к себе и понимая, что, оставшись рядовым, буду первым в списке невезучих, оставляемых до августа...             Вытерпел.       Дождался апреля - вот-вот уж отправки начнутся...       Теперь я понимал Марьяна, своего первого замкомвзвода, которого увидел в далёком 84-м на пересылке в Кабуле.       Понимал, чего его так колбасило тогда за месяц до начала отправок.       Для этого понимания нужно пробыть здесь полтора года.             И тут такой облом - почти весь наш призыв оставляют до августа.       Не как залётчиков, нет.             Просто с весны 86-го поменяли принцип увольнения в запас.       Как специально против нас поменяли.       До этого в апреле-мае уезжали все сержанты. На должности ты, не на должности - не важно. Сержант - домой!       Теперь же, по новым правилам, уедут только те выходцы из Гайжюная и Ашхабада, сержантских учебок, кто стоит на сержантской должности.       А у нас в роте половина сержантов на должностях из Ферганы, солдатской учебки.       А среди "гайжюнайских" как раз половина не на должностях, хотя и при званиях.       Ну, так вот получилось. Кто бы знал...             И рядовым - никаких больше "аккордов".             Вот и выходит, что из 25 "граждан" домой в роте собираются... пятеро!       Пятеро счастливцев, которым повезло учиться на сержантов и на момент приказа оказаться на сержантской должности!       Пятеро, которые приехали в Афганистан в ноябре месяце, на три месяца позже нас. И на три месяца раньше уезжают...             За неделю до боевых роту построили и объявили, что домой едут Толян Кочетов, Серёга Мельников, Лёня Шеин, Олег Петров и Алик Исмаилов.       А остальные... Остальные начинают готовиться к боевым....            -- Что, все? - не веря своим ушам, спросил кто-то из наших.      -- Все! - последовал жёсткий ответ ротного, - И отставить пиздёжь!             Старший лейтенант Плотников прекрасно понимал чувства своих солдат.       Он тоже в Афгане уже почти два года.       Прошёл с нами все операции. Сначала взводным, потом ротным.       Вместе с нами голодал и мёрз на Алихейле.       Умирал от жары и жажды на Панджшере.       Рисковал своей и нашими жизнями.       А я-то теперь понимаю, что второе - намного труднее и страшнее...       И теперь ему предстояло рисковать ими вновь.       Жизнями 20 пацанов, которые честно оттрубили свои два года, и уже могли и ДОЛЖНЫ были бы уехать домой.       Он знал, как увольняли до этого. Знал, на что мы надеялись, чего ждали.             Ведь и для офицеров долгожданная "замена"- дело нешуточное!       Никогда не забуду, как той же самой весной 86-го замкомроты мудохал за офицерскими каптёрками своего заменщика.       Тот прибыл месяца на два позже, чем должен был замениться наш Вася.       Скорее всего, по причинам, никак от молодого, неуклюжего старлея не зависевшим. Больше того, он, похоже, и знать не знал, что "опоздал"...       Но бесшабашного, порой отвязного, но при этом уважаемого нами замкомроты всё это не интересовало. А бить он умел.             Теперь ротный понимал наши чувства и эмоции.       Он и сам, видно, был обескуражен.       Потому-то и застряли у него в горле и толком даже не запомнились мне какие-то штампованные фразы про "сложную оперативную обстановку".             Но он был наш командир, а мы были его солдаты.       Те, с которыми ему предстояло идти на очередную "войну" и на которых он должен был по-прежнему рассчитывать.       Потому и заскрежетал металл в его голосе:      -- Увольняемые - к старшине, получать парадки! Остальные - в ружейную комнату, получать оружие и РД. Готовиться к строевому смотру! Ррразойдись!             Ротный, не оборачиваясь, ушёл.       А рота ещё несколько минут стояла, словно в оцепенении.       Это чуть позже "добрые" Пахом с Никулиным начнут подъёбывать:      -- Ну что, Тёма, говорили мы тебе: "чистые погоны - чистая совесть"! Нет, ты блин не слушал - вот тебе облом, бля-аааа! Вот и в жопу себе теперь свои лычки засунь!             И ведь знаю, что тоже оба на апрель рассчитывали, на "аккорд", так что обломались-то не меньше моего.       Но как же не поприкалываться над корешем...       А зачем ещё друзья нужны?             Но в этой минутной тишине каждый думал о своём.             "Шнуры", приехавшие в феврале о том, что теперь им совсем кранты, потому что 20 "граждан", которых "закосили" с дембелем, устроят им такую "райскую жизнь"... А они-то надеялись вздохнуть хоть немного.             "Ветеранчики", прослужившие год, которые с нашим отъездом должны были стать уже совсем "большими" о том, что теперь это откладывается до августа.             "Дембеля", прослужившие полтора, о том, что и большинству из них теперь светит, возможно, февраль. То есть третья армейская зима, третий Новый Год в сапогах.             А мы...       Не знаю, о чём думали в этот момент ребята.       Точно помню первое, о чём подумал я, было не дом и не поступление.       А жуткая несправедливость жизни.       Несправедливость в том, что одним из четырёх "счастливцев" был Алик.             Ведь Толян, Серёга, Олег и Лёня заслужили этот подарок судьбы на 102%.       За свои полтора года они не пропустили ни одной операции.       Каждый из них по-своему хлебнул нелёгкой сержантской доли.             Лёня был "замком" в третьем взводе, где почти все были его призыва.       Это особое искусство рулить своими, но и оставаться "своим".       Лёня смог.    Как смог и Олег Петров, бывший у него командиром отделения.       Толян, наоборот, почти год был "замком" в первом взводе, целиком состоящим из "шнуров". Первое время носился с ними, как наседка.       Это не меньшее искусство - умудриться, когда надо, вступаться за своих "цыплят", но и не противопоставить себя своему призыву.       Толян сумел.       Серёга командовал отделением АГС. Мало того, что АГС - одна из самых тяжких для переноски в горах вещей. Так в отделение АГС ещё и норовят "сослать" всех залётчиков и "шлангов". И ими надо не просто "зарулить", но и сделать так, чтобы АГС, мощнейшее средство огневой поддержки роты, всегда был под рукой ротного и в боеготовности.       Серёга сделал.             Все четверо были награждены и при любых раскладах были первыми кандидатами на первую отправку.             А вот несправедливость жизни заключалась в том, что вместе с ними получать парадку, сапоги и берет, чтобы готовиться к отъезду, отправился Алик.             Алик, который приехал из Ашхабадской учебки, где учился на миномётчика, и сразу же "уполз" в хлеборезку, к кому-то из земляков, где протащился больше года.       Алик, который злобно "посылал" нас из-за запертой двери хлеборезки, когда мы "шнурами" стучались туда в поисках жратвы для дембелей.             Потом, уже в конце 85-го, он умудрился каким-то образом залететь и его, как водится, в наказание перевели к нам в роту.       Опять же, как водится в таких случаях, определили в миномётный взвод.       "Замком" там уже был Давлетов и где-то в феврале Алик стал командиром отделения, точнее расчёта. Так это, по-моему, у миномётчиков называется.             И вот теперь, сходив всего на несколько операций и пробыв на сержантской должности всего пару месяцев, Алик Исмаилов отправлялся домой.             Алик, которого за изощрённую жестокость ненавидели "шнуры" и которого за злобный, подлый характер недолюбливали даже мы.       Да и сам Давлетов, казалось, порой был не в восторге от "приподнятого" им земляка. Впрочем, и земляками-то они были только в наших глазах.       Алик был из Ташкента, а Исмаил - из Туркмении, из Ташауза. И смотрели на "туркменских" узбеков ташкентские как на "второй сорт". А те на них - как на "тепличные растения".       Но помогать друг другу помогали. Всё же одна кровь...       Этим они сильны, не откажешь.             По злой иронии судьбы "благодетель" Алика, Исмаил Давлетов, оставался до августа.       Исмаил, который приехал в Гардез в августе 84-го, всего два раза подержав в руках автомат. Но отходивший потом без единой передышки на госпиталь все боевые.       Исмаил, который в начале службы толком не говорил и не понимал по-русски, но стал к концу службы заместителем командира взвода.             И вот теперь Исмаил, тоже считавшийся одним из 100% заслуженных кандидатов на первую отправку, остаётся служить до августа.       И все только потому, что приехал из "солдатской" Иолотани...             Исмаил, которого некоторые побаиваются, но все уважают.             Ну не блядство?!!!       И вот это называется "судьба"?!             Хотя, что там говорить...       Это же для нашего ротного, лазившего с нами по горам и даже для замполита, выпившего у нас столько крови, но всё равно нашего, мы Толи и Лёни, Исмаилы и Фариды, Сани и Олежки, Серёги и Юрки.       Достойные и недостойные, заслужившие и нет...             А для тех, кто галочками и крестиками, указами и циркулярами, решают наши судьбы, нас нет.       Нет наших судеб, наших надежд, наших планов, наших жизней.       Есть только циферки в отчётах и приказах.       Есть "оперативная обстановка".       Впрочем, не совсем так. Наши жизни есть. Иногда есть...       Когда год спустя, в апреле 87-го, при десантировании под Джелалабадом погибнет от прямого попадания в голову Илья Редьков из нашей роты, которому уже вышел срок увольняться, вот тогда его жизнь вдруг станет значимой.       Точнее его смерть...       Значимой лишь потому, что где-то наверху вдруг кого-то поразит факт, что парня убивают, когда он уже мог и должен быть дома.       И вот тогда они зашевелятся, тогда полетят приказы-депеши:       "Не допускать!... Исключить!... Не привлекать!..."             И всех весенников моментально уволят в апреле.       А ведь никак было невозможно.       "Оперативная обстановка"...             Впрочем, ладно, что я распричитался-то?             Во-первых, мы солдаты и давали присягу. Надо - значит надо.       А во-вторых, ничего этого я ещё не знаю в апреле 1986-го, лёжа на своей позиции в горах под Хостом. И рассуждаю не так "глобально".             Мне просто хреново от того, что до дома ещё, оказывается, так долго ждать.       Оттого, что уже не раз и не два рвались на позициях роты невесть откуда со свистом прилетевшие РСы.       Оттого, что где-то там, впереди, выше в горах, чёртова Джавара, которую наши собираются взять, а духи не собираются отдавать...       И ещё оттого, что я выполнил всё, что заповедал себе в ноябре 84-го, на кабульской взлётке.       Вцепился в эти горы, в свой автомат, верил в своих товарищей и шёл вперёд. Жил здесь и сейчас, не думая про "завтра".       А оно не наступило...             И вот я снова в горах, на операции.       Гляжу в безразличное к моим переживаниям звёздное афганское небо.       Одна из бесчисленных звёзд начинает вдруг мигать и становится больше.       Самолёт...       Высоко над нами, над нашей горкой, над Хостом, над Афганистаном, над этой войной, летит куда-то на север кусочек мирной жизни...       Ровно гудят двигатели, в салоне уютный полумрак.       Кто-то дремлет, укрывшись шерстяным пледом.       Один из пассажиров не спит, тщетно вглядываясь в непроглядную тьму иллюминатора.       К нему подходит приятная стюардесса с бокалом виски на подносе.       (Никогда не пробовал виски, но почему-то был уверен - это именно виски).            -- Что-то ещё, сэр?      -- Скажите, где мы сейчас пролетаем?      -- Афганистан, сэр. Ничего интересного, сэр, сплошные горы. Даже днём смотреть особо не на что...      -- Спасибо.             Задумавшись, сэр слегка взбалтывает содержимое бокала:      -- Хм. Афганистан... Афганистан. Там ведь какая-то война уже несколько лет. И что там забыли эти русские. Зачем им эти горы? М-да... Интересно...             ...Виски медленно стекает по стенкам бокала, оставляя тягучие следы...            -- ... интересно, - для самолёта у них вполне неплохое виски.             Сделав несколько глотков, он откидывается на кресле, подоткнув плед.             Лететь ещё несколько часов, нужно поспать.             Афганистан, на секунду войдя в его жизнь, снова остаётся далеко внизу.       Мощный "Боинг" уносит его всё дальше на север...       В каких-то десяти километрах от него лежу я и смотрю на безразлично подмигивающие огни самолёта. Скоро он скроется из виду навсегда.             Сколько раз рисовалась в моём воображении эта сцена, когда в чёрном небе над горами начинали вдруг мигать огни кажущегося нереальным самолёта.       Клип, нарезанный сознанием из кадров всех виденных западных фильмов.             Но сегодня я не дам этому самолёту улететь.       Я сяду в салон, укрывшись пледом.       Я продолжу путь дальше, на север.       Через несколько часов мы долетим до Москвы.       Приземлимся, я выйду из аэропорта, сяду на автобус...             Стоп, почему на автобус?       Старшина же сказал Лёне с Толяном, что в Ташкенте мы получим рублёвую зарплату за всё время в Афгане. Это ж рублей 300!            Приземлимся, я выйду из аэропорта, сяду в такси и поеду в город. Будет утро.       Да, ранее солнечное весеннее утро.       Машина будет весело шуршать шинами по только что политому асфальту.       Я высуну руку в окно и буду ловить ладонью упругий прохладный ветерок.       Мы поедем по Ленинградке, потом по улице Горького, свернём на Садовое и, проехав высотку на Восстания, свернём в наш двор...       Я не стал звонить из аэропорта - пусть будет сюрприз...       Звоню в дверь - сколько же лет нашему звонку? 30? 40?       Когда вернулся с войны дед он тоже жал эту кнопку...       За дверью торопливые шаги. Она знала, знала и ждала...             Дверь открывается:          -- Здравствуй, мама! Я вернулся...             Но это стюардесса из самолёта. Она трясёт меня за плечо.            -- Шейнин, Шейнин, просыпайся! Тёма, проснись!             Чёрт, значит, ещё не долетели.       Ну когда же уже, когда?       ГОСПОДИ, КАК ЖЕ Я ХОЧУ ДОМОЙ!             Так, а откуда это она знает, как меня зовут?             Просыпаться не хочется, но настырная стюардесса голосом взводного упорно выдёргивает меня из самолёта:         -- Ты охренел так дрыхнуть, сержант!!!! Подъём!             В салоне самолёта гаснет свет, становиться темно, душно и жёстко.       Так, похоже, "прилетели".            -- Я не сплю, тащстаршийлейтенант!             Нехотя возвращаюсь в реальность.       Ощущение дома, куда я почти уже было вернулся, медленно тает, словно обрывки утреннего тумана под восходящим солнцем.             Только вместо солнышка - старший лейтенант Кондратьев:      -- Артём, бери трёх своих и спускайтесь по той тропинке, по которой вниз ходили. Помнишь дерево, где Кахрамон с афганцами разговаривал?             Место это я помню прекрасно - там наша тропинка пересекается с той, по которой ходят туда-сюда сидящие где-то выше нас "зелёные".       Зрелище это каждый раз меня поражает - по такой жаре они ходят в застёгнутых наглухо суконных мундирах.       Но не это самое поразительное.       Больше всего поражает, что даже здесь, на крупной армейской операции, вблизи духовского укрепрайона, где вполне могут лазить и наверняка лазают диверсионные и разведывательные группы духов, оружие у афганцев через одного, а то и одно на троих.       Кахрамон как раз среди прочего и об этом спрашивал старшего афганцев, когда мы несколько дней назад столкнулись с ними у дерева, на пересечении тропинок.       Среди них оказался узбек и завязалась беседа.            -- Почему у вас оружие не у всех?      -- Недавно призванным не выдаём оружие сразу.      -- А почему?      -- Нужно время, чтобы проверить их.      -- И как проверяете?      -- Ну, если несколько дней остаются, тогда начинаем давать.             Про то, что из афганской армии солдаты бегут к духам целыми подразделениями, нередко прихватив с собой "до кучи" офицеров или даже наших советников, я уже много слышал. В Гардезе то и дело объявляли, что такой-то пехотный батальон в полном составе с оружием перешёл к духам.       И про то, что не доверяют поэтому афганцы солдатам, особенно недавно призванным, слышал тоже.       Да, собственно, и не сильно этому удивлялся.       Особенно после того, как в августе 85-го увидел на аэродроме в Кабуле как "досматривают" афганских "призывников". А потом летел с ними до Гардеза в огромном Ми-6, где кроме пилотов советским был один я.       При взлёте будущие "сарбозы" обмочились почти все.       А один до Гардеза так и не долетел.       Умер по дороге. От страха, видать.       Вот бы знатный был, наверное, боец!             Но одно дело слышать и догадываться, а другое увидеть своими глазами, как в районе боевых действий ходят невооружённые бойцы союзников, которые настолько ненадёжны, что оружие им доверяют только одно на двоих.       Как же тогда рассчитывать на этих "союзников"?       На эту полуармию?       И чего ждать от этих "неблагонадёжных" даже с одним на двоих автоматом?             Все эти не раз передуманные мысли проносятся в голове при упоминании взводным места, куда мне предстояло выдвигаться с бойцами.       Но от них не остаётся и следа, когда он объясняет цель выхода:      -- На позициях "зелёных" прямым попаданием снаряда убило "советника". Сейчас его спускают вниз по цепочке. Ну, не его, а что осталось... Дотащите до того сарая, где обычно отдыхаем. Там вас будет ждать кто-то из наших.             Спускаемся к дереву. Залегли, ждём.       Спустя некоторое время слышим шаги.       Вскоре на тропинке появляются трое "зелёных".       Один, с автоматом, впереди, двое несут за углы плащ-палатку.       Это что, всё, что от него...             Выходим из укрытия им навстречу. Забираем плащ палатку.       Она нереально лёгкая....       То, что мы несём, укрыто второй плащ-палаткой.       Но и без этого не то что смотреть, а даже думать, что там, нет сил...       Нельзя, нельзя об этом задумываться.       И не задумываюсь.             Вспоминаю свои редкие и короткие встречи с "советниками".             Впервые я столкнулся с ними на первом Алихейле, во время одного из бесконечных переходов по заснеженным горам.             Помню, прихватила меня не на шутку главная беда молодого солдата.       Ну, нет больше сил никаких. А ротный прёт и прёт вперёд...       Хоть расстреляйте, но под этой ёлкой я "присяду".       Стараюсь не терять роту из виду.       Прикидываю, как догонять их потом по снегу бегом.       Тут с той стороны, куда я смотрю, появляется вдруг цепочка людей, идущих в мою сторону.       На наших не похожи.       Ой....!       Да нет, уж слишком уверенно идут. И какая-то форма на них.       "Зелёные", человек сорок.       Как странно смотрятся они со своими смуглыми лицами и чёрными волосами в этом заснеженном лесу, утыканном раскидистыми ёлками.       Как раз мимо "моей" ёлки их цепочка и проходит. Улыбаются, смеются, курлыкают чего-то...       И вдруг среди них мужик с густой русой бородой.       Форма как у них, а ушанка наша, офицерская.       Лицо светлое такое, глаза серые.       Уж на что они здесь странно выглядят, а он среди них - вообще мираж.       Проходя мимо, подмигнул, улыбнулся молча и дальше пошёл.       Вот так мимолётом увидел я первого в своей жизни военного "советника".       Тогда, на Алихейле, особо раздумывать мне об этом некогда было. Штаны натянул, РД кое как на спину взвалил и давай своих догонять.             Но потом много раз вспоминал русого этого мужика.       Думал, каково это должно быть одному среди этих бабаёв по горам лазить.       Тут как-никак хоть все свои вокруг, какие бы ни были, но точно свои.       А он там один-одинёшенек.       Случись что - на кого положиться?       Так ведь с ними не только в горах ухо востро держать надо.       Ведь то и дело говорят нам про очередных афганцев дезертировавших.             Когда в Гардезе ночью вдруг стрельба начиналась, тоже про него вспоминал.       Думал, каково это, двадцать четыре часа в сутки среди чужих быть, выстрела в затылок ждать, ножа в спину, яда в кружку...       Да, незавидная доля...             А весной, в мае, увидел я других "советников". По-другому увидел.       Стоял в карауле на складе ГСМ.       Днём склад открыт, прапор там заправляет, а часовой так, гуляет сам по себе, для порядку.       И вот хожу себе, греюсь на солнышке, жду смену.       Вдруг заезжает на склад УАЗик армейский с брезентовым верхом.       У какой-то цистерны остановился - заправка там, что ли...       Выходят из УАЗа два парня. Вот именно парня - ни солдата, ни офицера.       Потому как одеты оба в джинсы голубые и рубахи какие-то цветастые.       На глазах очки солнцезащитные, "капельки", самый писк тогда был.       На боку у каждого АКСУ болтается со спаренными магазинами.       Смотрю, по возрасту ну никак они не могут офицерами быть.       Подошёл, окликнул:          - А вы кто, парни? Откуда такие?             Посмотрели так изучающе сквозь тёмные стёкла очков своих модных.       Типа, раздумывая, отвечать или нет служивому.            -- Из Гардеза. У советников служим...      -- Так вы солдаты?      -- Солдаты, солдаты. Ладно, пора нам. Давай...             Заскочили в свой УАЗ и укатили, пыль колёсами подняв.             Ни хрена, себе, думаю, служба у парней. Джинсы, очки, машина, свобода.       Сменился, рассказал своим в караулке, каких "воинов" видел.       Даже не поверили мне некоторые.            -- Да прикололись они над тобой. Наверняка офицеры. Чего там, после училища-то, 21-22 года.      -- Вашего взводного, Кабачка, в гражданку одень - салобон салобоном будет!             Да, нет, солдаты они были, точно.       Вот ведь везёт же кому-то...       Но тут вспомнил я свои же мысли про то, как стрёмно должно быть постоянно среди афганцев находиться. И как-то завидовать перестал.             Хотя ещё не раз потом слышал рассказы о том, что и отношение к солдатам у советников другое. И что платят им по-другому совсем, чем нам.       И что, увольняясь, эти парни чуть ли не контейнерами добро домой увозят.             Так и не знаю до сих пор, что из этого правда, что домыслы...             В следующий раз прикоснуться к жизни советников в Афгане пришлось мне как раз здесь, в Хосте, во время прошлой операции.       Тогда, в августе 85-го, мы пробыли здесь недели три . Прикрывали сапёров, минировавших границу какими-то хитро-мудрыми минами.       Единственное, что мы знали до операции, что город со всех сторон блокирован духами.       Что мы здесь первые регулярные советские войска за несколько лет, а так - только советники.       Что по земле проехать сюда нельзя - десантировали нас на местный аэродром вертушками. И при этом предупредили: город вроде контролирует власть, но неизвестно, встретят ли при высадке пионеры цветами или духи с ДШК.             Пионеров не было, зато и духов тоже.             Помню, ещё подумал тогда, пока везли нас по улицам Хоста:       Вот уж, наверное, веселуха-то нашим советникам тут жить. Это похлеще Гардеза, там хоть бригада рядом, если что. А тут - ищи-свищи потом...             Сначала мы долго сидели посреди города, на усыпанной камнями и поросшей деревьями горке с какой-то вышкой-антенной наверху.       Зачем сидели, чего ждали - не знаю, не объясняли нам, как обычно.       Укреплений из камней понастроили, плащ палатки натянули. Ждём-с...             И вот как-то вечером взял взводный Серёгу Сергеева, Олега Никулина и меня с этой горки и куда-то поехали мы на "шишиге" местной.       Приехали, выходим - вокруг чистенько так, ухожено всё.       Дорожки аккуратные между деревьев в разные стороны расходятся.       А за деревьями несколько вилл стоит двухэтажных.       Тоже аккуратненькие такие виллы - прям как не в Афгане.       В светлый цвет выкрашены, на окнах занавесочки задёрнуты.       Короче, не по-здешнему всё как-то. Особенно чистота эта и ухоженность.             Распределил взводный каждому из нас по дорожке:      -- Смотрите в оба! Охраняете советников. В виллах они живут.             Ладно, "охраняем" так "охраняем".       Ходим, смотрим. Через какое-то время в окнах свет зажёгся...       Мягкий такой свет - сразу видно, абажур или торшер.       Странно так- я себя на мысли словил, что нормальный дом, нормальное окно освещённое, уже и не помню когда видел.       То палатки, то дувалы, то модули армейские. И лампочки везде голые...       А ведь кто-то в этих домах живёт. За занавесками этими.       Днём по тропинкам этим гуляет, вечером торшеры в доме зажигает.       И ведь он, этот кто-то, тоже при этом на войне...       Комфорт, уют, чистота. Может и жена здесь с ним.       Только вот мы-то улетим, а они-то останутся...             И вот теперь, в апреле 86-го, кого-то, возможно, из обитателей этих уютных домиков мы тащим вниз по горе в армейской плащ палатке.       Точнее то, что от него осталось после попадания снаряда.       И весит эта плащ-палатка совсем немного...       И теперь совершенно неважно, в каком комфорте и достатке он жил.       Час назад у него тоже были надежды, планы...       Тоже, наверное, о доме мечтал, о Союзе...       Также точно, как и пацан из Джелалабада, убитый снайпером в голову.       И теперь неважно, что тот был солдат, а этот полковник.       Теперь, когда домой, в Союз, он полетит "Грузом-200"...       Смерть уравнивает всех.             Обо всём этом вспоминаю и думаю, пока мы несём свою скорбную ношу к месту очередной передачи.       Вот мы уже и пришли.       Так же молча передаём плащ-палатку кому-то из ребят нашего батальона.       Возвращаемся к себе на горку.       Молчим. А что тут говорить.       Никто ничего и не спрашивает - и так всё ясно.       Тёплой апрельской ночью под звёздным афганским небом война снова напомнила о себе.       Напомнила, что для неё нет достойных и недостойных, удачливых и невезучих, рядовых и генералов.       Что останки любого из нас легко уместятся в плащ палатку...             На позиции снова ложусь, закинув руки за голову, и смотрю в небо.       Ничто не изменилось в бездонной и бескрайней тьме, усыпанной звёздами.       Изменился я...             Теперь, в апреле 86-го, я понимаю знаки судьбы, умею их читать.             Всего час назад я лежал и клял судьбу за то, что долгожданное "завтра" не наступило в положенный срок.       А она напомнила мне, что "завтра" может не быть вообще.             Показала, что "завтра" наступает не так и не тогда, когда ждём его мы.       А когда она решит, что ему пора наступить.       И она же решит, каким ему быть.       И быть ли...             Да, я всё понял!       Как там тебя? Ну, ты, вот там, на небе этом бездонном!             Я понял!       Август, так август! Плевать!       Пусть будет, как будет...             Мама подождёт.       Женька и так не ждёт уже.       Поступить можно и в следующем году.       И лето ведь тоже ещё не одно будет. Трава, река, дождь...       Ведь будет, правда?             Только прошу тебя, только не трогай никого, ладно?       Пусть никого из нас не унесут отсюда завёрнутым в плащ-палатку...             Нигде больше не видел такого неба, как в Афгане...                               ПОСЛЕСЛОВИЕ             "Джавара" была взята. Потерь в нашей роте не было.       В самое пекло нас не отправили.       Уж не знаю, то ли комбат пожалел роту, на треть состоящую из дембелей, которым уже вышел приказ, то ли просто небо сжалилось.       До августа из роты уехал домой ещё только один человек.       Кахрамон Мираипов.       По возвращении с операции, ему сообщили, что дома в Ташкенте умерла сестра. Умерла скоропостижно, ничем не болела...       На следующий день, толком не успев даже собраться, Кахрамон улетел.       Небо получило своё за его жизнь.       И для него наступило "завтра"...                   P.S. Уже дописав рассказ, нашёл в книге А. Ляховского "Трагедия и доблесть Афгана", в главе с описанием операции по взятию Джавары, такие строки:             "От прямого попадания снаряда были в буквальном смысле разорваны советник командира 21-й мотопехотной бригады подполковник Куленин и его замполит......." (М.95 ГПИ "Искона", с.311)             Значит, в ту апрельскую ночь мы тащили в нетяжёлой плащ-палатке останки ДВУХ человек...       Значит ДВА "Груза-200" прибавила та ночь к грузу нашей скорбной памяти.       Недоброе прощание    (лето 1986, Гардез)       Конец мая. Мы сидим в курилке перед клубом в ожидании кино.    Из динамиков играет музыка....    Классная песня. Поют мужик с тёткой. Надрывно так поют, от души.    Чё-то там про две звезды, которые куда-то падают с неба.       -Тётка вроде Пугачёва? А чё за мужик?       Это кто-то из наших, из дембелей. И кто-то из наших же::       -Да хрен его знает. Не Кузьмин?       -Ты чё, с дуба рухнул? С хрена ль-то Кузьмин будет с Пугачихой петь?       Для нас, призванных в апреле 84-го, где Пугачёва была эстрадой, а Кузьмин-рокером, такое сочетание было невообразимым и непонятным.    Мы не могли себе этого представить.    Как не могли себе представить панков и металлистов на Арбате.    Сам Арбат, ставший из живой улицы театральной декорацией.    Очереди за водкой.    И многое другое, что изменилось за эти два года-нам предстояло вернуться в другую страну.    Той, откуда мы уходили уже не было....    Как не было уже и нас, тех мальчишек, которых в апреле 84-го везли под "Кара-кара-кум" в жаркую Фергану.    А потом в августе, под "Летите голуби!"-в ещё более жаркий Афган.       Мы наивно думаем, что скоро уедем в Союз, на гражданку, а Афган с его войной останется здесь, станет нашим прошлым....    Никуда он нас не отпустит....    Никогда....    Но ничего этого мы пока не понимаем.    И многое отдали бы сейчас, чтобы слушать странный, невообразимый для нас дуэт не здесь, перед клубом 56ДШБ в Гардезе, а там, в Союзе.    И самое обидное, что мы же ДОЛЖНЫ уже быть там.    Мы уже заслужили это!       Зачем нас оставили-понять трудно. С июня на операции мы уже больше не ходили. Но как водится, объяснять нам никто ничего не стал.    А зачем?    Родина тебе доверила интернациональный долг выполнять-вот и выполняй.    А то, что ещё три месяца нашим матерям сердце рвать.    Хотя уж вроде прождали положенное.    И вместо сердца там одна рана кровавая....    Так это их доля такая материнская...       Оставшиеся два месяца проходят в каком-то полубредовом состоянии.    Весь июль мы, "граждане" второй роты, ежедневно уходим "работать" на склад ГСМ-горюче-смазочных материалов.    Он находится в стороне от территории бригады, на полпути к "мирному" кишлаку.    ("Мирному" в том смысле, что оттуда бригаду почти не обстреливают.)       Ну, работать это только так называется.    Мы должны устанавливать столбы для второй линии колючей проволоки.    В реальности приходим на склад и заваливаемся спать кто где или загораем.    Или ходим в кишлак за электронными часами "Касио" с калькулятором, браслетами от давления, платками.    И ещё всякой всячиной, которую везёт солдат великой ядерной державы в подарок матери и любимой девушке из средневекового Афганистана.    В Союзе-то этого всего не найти, а в кишлаке, в дукане-сколько хочешь.    И не важно, что война кругом, что мы караваны их долбаем, не разбирая особо, что они там везут...    Есть спрос-будет и предложение.    Почему-то этот закон капитализма на местной средневековой почве цвёл пышным цветом. А мы месяцами охотились в бригадном "Военторге" за "дембельскими дипломатами". ...       Иногда, придя после завтрака на склад, от нечего делать мы вкапываем столб. Один в день.    Но это редко.    На хрен он нам сдался этот столб. И эта колючка. И этот склад.    И этот Афганистан...       Моё излюбленное место для сна-под цистерной с водой.    Там хоть какая-то иллюзия тени.    Хотя спать с каждым днём всё труднее. И не потому, что отоспался.    Просто сны все только про дом.    И такие реальные, осязаемые, что просыпаешься в жутком настроении.    Ведь всё это уже должно происходить с тобой не во сне, а на самом дела!!!!!!    И в голове лишь одно: "Когда же, когда....?"       А потом этот день пришёл....    Провернулось колесо времени и всё повторилось.       Начало августа и мы снова ждём, когда начнутся отправки.    Как два года назад в Фергане.    Только теперь уже не Афган, а Союз занимает все мои мысли и мечты.    На сей раз нам с Пахомом с первой отправкой не подфартило- только третья.    Да какая разница!    Тем более, Никулин с Сергеевым всё равно подождут нас в Ташкенте.    Гульнём там, а уж потом все вместе в Москву.       Гульнуть в Ташкенте- гусарский шик афганских дембелей.    Ведь всё время, что мы были в Афгане, там в Союзе, нам "капала" получка. Пусть немного, пусть 10-15 рублей в месяц, но за два-то года ого-го накопилось, под 300 рубликов!    Плюс за лёгкое ранение-150, если есть. Да за среднее-300.    Это при том, что ведь и в Афгане нам те же суммы капают в чеках "Внешпосылторга".    А чеки-то эти в Союзе 1:3, говорят. А можно и подороже продать барыгам       Столько денег мало кто из нас когда-то держал в руках. И видно потому, ещё не полученные даже, они уже начинали жечь карман.    А многим стремление "гульнуть" начинало жечь душу ещё по пути в Союз.       Отпахав два года на войне, отлазив по горам, отползав под пулями, 20-летние парни искренне считали, что "кто воевал-имеет право".    Что никто не в праве хоть как-то сдерживать наш кураж.       Но так думали только мы, бесшабашные юнцы. И так совсем не считало ни командование нашей бригады, ни командование Кабульской пересылки, ни военные патрули в Ташкенте.    Для них мы всё ещё были военнослужащими, которые должны соблюдать форму одежды, должны были соблюдать воинскую дисциплину, должны....       Да почему же мы опять чего-то должны! Мы давно всем всё раздали!    У нас и так украли уже ТРИ месяца жизни!       Вот в этих противоречиях, между "уже заслужил" и "ещё должен", и были корни известных на весь Афган буйств десантуры на Кабульской пересылке.       Повторялись они регулярно, каждые полгода.    Чуть потише в апреле и октябре и уж совсем буйные- в августе и феврале.    А чем ещё напугать бойца, уже "закошенного" с дембелем аж на три месяца?       И, как водится, никто никаких выводов из этого не делал.       Потому что, если бы делали, разве стали бы докапываться к нашим дембельским парадкам в бригаде?    Стали бы распарывать ушитые "как положено" брюки?    Стали бы срезать "неуставные" бляхи, погоны, шевроны, аксельбанты?    Стали бы унижать нас, заставляя прибинтовывать к ногам или прятать в трусы всю эту столь важную для нас мишуру?       Разве обеднела бы родная армия , позволив увозить с собой второй тельник, а не прятать его как воришка под китель на спине?    Неужто подрывали боеспособность вооружённых сил обрезанные канты на подошвах дембельских сапог и приделанные к ним каблуки?    Кому мешали изогнутые чуть ли не наполовину бляхи, разглаженные чуть ли не до пупка отвороты кителя, шевроны с вырезанным "Афганистан"?       Наверное, тем же, кто устраивал нам там строевую перед боевыми, запрещал ходить в горы в кроссовках вместо полусапожек, конфисковывал удобные духовские "лифчики" и спальники.    Ведь это не положено!    Сутками лазить по горам без воды, неделями жрать сухпай на боевых и месяцами сечку с салом в бригаде, спать в горах на снегу и кормить вшей и главное каждый день рисковать жизнью- всё это было положено.       А все эти удобные, но "неуставные" вещи-нет.    И "нарушать форму одежды", уходя на дембель-тоже.       А ведь для нас это были не просто цацки-это был символ, это был ритуал, фетиш! Это был грандиозный карнавал, , которого мы ждали два года.    И которого каждый из нас мог не дождаться! Мы все ходили по краю!    И 730 дней мечтали о том дне, как лихо заломим берет на затылок и придём домой!       Зачем, ради каких высоких принципов нужно было упорно пытаться нам всё это испортить, когда он, наконец, наставал?    И ещё тысяча зачем и почему, как всегда безответных!    А в результате уже на кабульскую пересылку попадали мы заведёнными!    Как будто нам мало было своего адреналина....       Простите, увлёкся- столько лет прошло, а не могу успокоиться.    Потому что не могу понять....       Прощания с Гардезом у меня не получилось.    Целый день мы ждали вертушек, на которых должны были улететь в Кабул.    Раза три нас даже выводили на бригадный плац строиться-уже в парадках, с дипломатами, переобнимавшихся со всеми, кто был в это время в роте.    Но, продержав какое-то время на плацу, снова распускали по палаткам, не сказав ничего определённого.       И вот ты снова тащишься в палатку, где уже со всеми попрощался.    Снова нужно снять и развесить наглаженную парадку, размотать бинты, которыми примотаны к ногам "неуставные" погоны.    И снова сидеть ждать....    А сил ждать больше нет.    После обеда роте пришёл приказ срочно собираться куда-то на задачу. Очередные спешные объятия, палатки пустеют и через какое-то время мы видим, как поднимая клубы пыли ротная колонна уносится куда-то в сторону Гардеза....    Счастливо, мужики!    Спустя ещё пару "ложных тревог" нас в очередной раз строят на плацу.    Мы уже не особо верим и надеемся, что и на этот раз куда-то полетим.       Но неожиданно приходит какой-то майор, который практически без всякого шмона ведёт нас к нескольким "ГАЗ-66".    Перелезая через борт, больно ударяюсь о тем местом, где спрятана бляха.    Блин, так и без детей остаться можно....       Всё торопливо, суетливо, обыденно.    Разве так я представлял себе два года назад "отъезд на Родину".    Пылим на взлётку. Забегаем в "Ми-8".    Сколько ж нам пришлось на них полетать на десантирование....    Родное всё внутри. Только мы чужие теперь тут, в своих парадках.    Хотя рассаживаемся по привычке кто куда, и на скамьи у борта и на пол.    Нас много, мест мало. Да и наплевать уже-только б улететь отсюда скорее!    Заводимся, взлетаем....    Даже не взглянул я на прощание вниз.    Пока бляху вытаскивал,, пока погоны от ног отматывал- уже и не видно стало ни Гардеза, ни бригады...    Только бесконечные горы, горы, горы...    Унылый и однообразный, но такой привычный уже теперь пейзаж...       Через 40 минут мы в Кабуле.    На взлётке узнаём- бортов в Ташкент сегодня уже не будет.    Значит, ночевать на пересылку.    Видать, не разминуться мне с ней, родимой, и напоследок.    В гробу я, конечно, видал такой символизм, но что поделаешь.       При входе на пересылку замечаю, что часовой смотрит как-то затравленно.    Причину узнаём сразу-же: вчера был борт на Ташкент, но наших гардезских, с предыдущей отправки, на него не посадили.       Ну и ребята, обидевшись, ночью почудили маленько.    Дочудились до того, что кто-то из начальства пообещал, что гардезских дебоширов теперь в наказание отправлять не будут совсем.       Ну что ж, с логикой у товарища командира всё в порядке....       Ночью выдаём вторую часть марлезонского балета, цыганочку с выходом и прочие эксклюзивные номера "а-ля Гардез".    В итоге утром всё меняется "с точностью до наоборот".    Часов в 10 по всем палаткам объявляют:       -56 ДШБ на выход!!       Вот тут нас уговаривать долго не надо.    Вываливаем из палаток, строимся в колонну по четыре.    Пошли!       Балагуря и посмеиваясь, позвякивая медалями и поблёскивая надраенными до блеска бляхами ремней, начинаем двигаться в сторону ворот пересыльного пункта....       Больше полутора лет назад стоял я здесь, у ворот пересылки.    Смотрел на такую же колонну дембелей и не мог представить, что когда-то вот также эта зелёно-голубая волна подхватит и меня.    Подхватит и понесёт ДОМОЙ!       Может и сейчас где-то перед воротами стоит пацанчик в замусоленном х/б и в панаме с обвисшими краями и мечтательно смотрит на нас, счастливых и довольных. И вдруг понимает, что и его ждёт такое же через полтора года.       А потом выйдет туда, за ворота и запретит себе думать об этом до поры....       И правильно, и молодец, пацан! Удачи тебе!    А я не буду оглядываться.    Я ничего не оставляю сзади себя, чтобы оглядываться. Всё у меня только впереди. Мысленно я уже там, дома, в Союзе!       Пока перебирал я в голове воспоминания, приятные и не очень, подошли к самолёту. На сей раз борт нам подали военный, транспортник Ил-76.    Тоже неплохо для разнообразия    И плевать, что нет стюардесс и не ожидается газировки.       Начинаем подниматься по железному трапу. У самого входа в самолёт стоят два пилота. Ещё только начав подниматься, вижу, как у кого-то из парней они забирают военные билеты.    Поравнялся с ними, а они и мне:       -Сержант, военник дай-ка!       Замешкался я на секунду.    Мне бы послать их подальше- с хрена-то ещё каким-то летунам мой военник?    Но мне так не хочется уже при посадке в самолёт устраивать очередные разборки. После секундной паузы отдаю им свой главный пока документ. Мне ж солдатом осталось быть всего ничего- чё мне военник-то....       Рановато расслабился,..    Но это я только позже пойму.       А пока заходим с Пахомом в самолёт. Ряд вдоль борта уже занят, а посередине пока есть свободные места. Садимся, осматриваемся.       Большей частью самолёт заполнен десантурой.       У самого выхода, у рампы, сидят человека четыре офицеров.    Сразу обратил внимание, что они как сели, так сразу отвернулись и вообще не смотрели в нашу сторону. Хотя, казалось бы, чего всю дорогу в стенку пялиться?       Напротив нас, чуть правее, какие-то чернопогонники в фуражках.    То ли связисты, то ли ещё кто.    Сидят напряжённо так, смотрят насторожено. .    Их присоединили к нашей колонне по пути в самолёт, уже за пересылкой.    Человек 30. .Кабульские, видать.    Неплохо затарились, ребятки. Пока мы по горам скакали за духами....       У каждого из них увесистый чемодан а-ля "мечта оккупанта"    А мы-то все с тоненькими дипломатиками.. Часы с калькулятором, платок маме, кроссовки. Ну, ещё чего по мелочи.    А когда? Да и где?       То боевые, то наряды.    Да и в свободное-то время никто нас что-то не приглашал особо в Гардез съездить, по дуканам прошвырнуться....    А сам туда запаришься пробираться через охранение да минные поля.    Да и сгинуть в можно запросто , в гардезском-то дукане.    Регулярно там исчезали бригадные любители прибарахлиться.    Кого-то потом возвращали, конечно, но чаще уже по частям....    Короче с шопингом у десантуры не задалось...       А эти видать серьёзно "затаривались", основательно.    И время, видать, было и возможности...       Пацаны наши поприкалывались, конечно:       Слышь, воин, не тяжело? Может помочь тащить-то?       А те не отвечают, идут молча, только сопят недовольно.    Поняли ведь прекрасно причину нашей иронии...       Царапнуло меня , конечно.    Так, не то чтобы завистью. Скорее чувством какой-то несправедливости-уж больно контраст бы заметен между их "багажом" и нашим.       Но глянул, подумал и забыл. Какая мне разница-я ж не затариваться сюда ехал...    Как там? "Кому война-кому мать родна...."       Но кабульские, видать, почувствовали, что дело пахнет керосином    Потому и сидят такие напряжённые.       Тут, наконец, загудели движки, мы стали выруливать и через несколько минут взлетели.    По ощущениям самолёт попёр чуть ли не вертикально вверх, без всяких там наматываний кругов для набора высоты.    Взлетели так резко, что меня, признаюсь, чуть не вырвало.    И судя по выражению лиц пацанов вокруг- не одного меня.    Аж пот пробил...    Но сдержался- весёленькое было бы завершение службы в ВДВ...       Видно, не мне одному при виде связистов этих всякие мысли в голову пришли обидные.    И не все с этой несправедливостью мириться захотели....       Только мы набрали высоту, как в рамках восстановления социальной справедливости ребятишкам предлагают добровольно сдать неправедно нажитое добро в фонд помощи ветеранам ВДВ.    Они отказываются,.    А на попытку силового изъятия отвечают сопротивлением...       Что тут началось.    Наши на них напирают. Те визжат, на скамейку встали, ногами отпихиваются. Горой за добро своё стоят...    Дракой это, конечно, не назовёшь.    Грабежом, вроде, тоже. Потому что в итоге всё содержимое их чемоданов, только уже разорванное на куски, истоптанное и обезображенное, остаётся валяться на полу.    Хотя может и разжился под шумок кто из наших парой трусов по последней кабульской моде....    Не судья я им.    Сам не полез-противно мне было. И Пахом не полез. И Белый.    Но и разнимать не стали. Вроде, дёрнулись сначала, да куда там....       Да и было на что отвлечься пытливому взору.    Как же интересно было наблюдать за поведением четырёх офицеров, сидевших в самом конце самолёта"!    Как они отвернулись, сев в самолёт, так ни один и не повернулся в нашу сторону, никак не отреагировал на дебош в салоне. Как будто и не происходит ничего. Как в детской игре: "Я в домике!"    Странно?    Это как сказать.    Полный самолёт 20-летних пацанов, которые два года воевали и которых ещё и на три месяца позже домой отпустили.    Вы бы попёрли против них? Я бы-нет.    Вот и те офицеры тоже.    К тому же не могли они не знать, что на солдатском-то жаргоне офицеров "шакалами" звали. Дело, конечно, прошлое, да и не всё так однозначно.    Но из песни слов не выкинешь....    И много у кого за два года к офицерам вопросы накопились.    Попался б мне там, в самолёте, под руку замполит наш ротный-один бы из нас точно до Союза не долетел.    В-общем был у офицеров этих резон в "ничего не вижу, ничего не слышу" поиграть.    А вот один из пилотов в какой-то момент пытался вмешаться.    Выскочил в салон, орёт:       -Ну-ка прекратить!       А никто внимания не обращает. Он это видит и заводится:       -Прекратить! Буду стрелять!       Даже за кобуру схватился. И вот этим-то внимание к себе привлёк:       -Вот ты напугал, мужик! Давай, стреляй!       Больше ничего пилот не кричал    То ли просто плюнул он на эту канитель, то ли понял, что глупость сморозил-нашёл кого стрельбой пугать. .    Ушёл и больше мы его до посадки не видели.    Да вскоре и потасовка вдруг сама собой утихла.    Как-то резко все пришли в себя. Как будто опомнились.    Примолкли, расселись. Вроде, как и не было ничего    Если б только не пол в самолёте, весь обрывками усыпанный....       И как раз в этот момент по внутренней связи объявили, что мы пересекли границу Союза Советских Социалистических республик.    Только почему-то никто в этот момент ни береты в воздух не стал подбрасывать, ни обниматься.    Выплеснулись уже все, что ли, эмоционально?       В-общем, как покидал я пределы Родины без особой помпы, так и назад вернулся в не самом радужном настроении.    И забыл бы я этот неприятный инцидент при долгожданном возвращении на Родину после долгой разлуки, да вот не дали.    И кто не дал? Свои же родные афганские летуны....       Приземляемся в Ташкенте. Вот тут бы и случиться радостной и светлой встрече с Родиной. Вот тут бы броситься мне к ней в объятия.    Уж не знаю, стал ли бы я бетон полосы взлётной целовать, но выйти с чувством на родную землю хотелось.       Но тут пилоты по громкой связи объявили:       ри посадке мы забрали у нескольких из вас военные билеты. И пока в самолёте не будет наведён порядок, назад вы их не получите...       И ещё добавили, что остаться могут только те, кто без военников.    Остальные должны выходить и следовать на таможню...       Вашу мать!    Вот нельзя было как-то по-другому придумать?    Надо же было так обосрать возвращение домой!       Вот он почему так быстро "сдулся", , пилот-то.    Не стал нас особо успокаивать, к порядку призывать.    Видать, не первый у них такой случай был. И подготовились они.    Заложников, так сказать, взяли....       Я в бешенстве!    Я отхерачил два года!    Два года ползал по долбанным горам!    Два года каждый день мог сдохнуть!    Два года мечтал об этом дне, об этой минуте!       И теперь, когда всё уже почти кончилось, в эту самую минуту, меня так......       Ну не суки?!       Но причитать и злиться было некогда.    За железным бортом самолёта был СОЮЗ!    Он ждал и манил! Он отвлекал от любых грустных мыслей...       Ладно, преодолеем ещё одно, последнее препятствие на пути домой.    Уж сколько их было и каких. Прорвёмся...       Оглядываюсь вокруг, оценивая обстановку.    В самолёте нас человек 10. Шесть десантников и четверо бойцов в фуражках и с чёрными погонами.    Ну что ж парни, жизнь есть жизнь и в ней свои законы.    Не ваш день сегодня.    Каким бы иезуитским не был расчёт пилотов, но он безупречен.       Бойцы и сами уже всё поняли. Опустились на корточки и начали собирать с пола следы недавней потасовки и обрывки её результатов.    Мы разбираем себе каждый по "подопечному" и начинаем "придавать ускорения":       -Ты чё нерезкий такой! Резче шуршим, тело!       Около моих сапог, передвигаясь на корточках, собирает мусор низкорослый, щуплый паренёк. Какой-то прямо подросток совсем.    Покорный и бессловесный    Меня даже как-то удивляет его покорность.    И даже где-то раздражает..    Но ещё больше раздражает , что наши-то все уже на свободе, а я тут за ними говно подбираю! Хотя сам-то в раскулачивании участия не принимал,..       И вот всё это раздражение вкладываю в несильный, но концентрированный пинок:       -Резче давай, тело!       В этот момент мальчишечка оборачивается ко мне, не вставая с корточек...    ...и я сначала вижу его сапёрные эмблемы...    ....а потом медаль "За отвагу!"....    ..... и нашивку за ранение....       Твою мать......       Меня как током пробило. Что ж я творю-то?    Мы ж ,считай, на гражданке уже!    А это всё там осталось, там!    нуры"- "дембеля", "солдаты-шакалы", "десантура-соляра"       И я ж ведь знаю, что за работа у сапёров, что за война.    И он, как и я там каждый день.....       Это я додумываю, уже сидя рядом с ним на корточках.    В четыре руки мы быстро дособираем оставшийся мусор.    Наши парни смотрят на меня удивлённо, но не вмешиваются.    Забираем у пилотов наши военные билеты. Выходим из самолёта.       Я не прошу у него прощения- не могу так быстро перестроиться.    Я вообще не могу найти в себе сил ему что-то сказать.    Стыдно мне, блин, стыдно....       Вот так я и оказался, наконец, дома. Так вернулся из Афгана.    Я так рвался сюда. Я так рвался оттуда.    И не мог себе представить, что Афган не отпустит никогда.    Именно этот, не всегда ко мне добрый и справедливый,    Этот пропитанный кровью и болью, враждебный и непонятный Афган ....    Афган, который неласково меня встретил и недобро проводил.    Вот этот непридуманный Афган заполнит собой всё..    Станет паролем и отзывом для большинства из нас.    Для тех, кто так неистово мечтали уехать и забыть его навсегда...       Он всю жизнь будет тянуть к себе.....    И не давать покоя, грызть изнутри    Рваться наружу....       И прорвётся, наконец, выплеснется в эти рассказы.    В непридуманные истории о моём Афгане.    Спасибо, что вы прожили их вместе со мной    Вместо послесловия       Война до крайности обостряет всё то, с чем каждый сталкивается и в "обычной" жизни: страх, отвагу, подлость, порядочность, великодушие и мелочность. "Вытаскивает" всё самое светлое и самое смрадное, что есть в каждом из нас.    Война - это концентрат жизни... точнее - концентрат смерти. Увидев смерть, начинаешь по-другому воспринимать жизнь...    И именно потому, что на войне концентрация смерти столь неестественно высока для "нормальной" жизни, там и возникает некое особое состояние души. Оно не может не возникать, когда каждый день рядом с тобой гибнут люди и в любой момент можешь умереть ты. Смерть постоянно присутствует в "подразумеваемом" списке повседневных и насущных жизненных "альтернатив". Ты не можешь думать о ней постоянно (и не должен - иначе с ума сойдешь), но в какой-то момент ты привыкаешь, сживаешься с мыслью о том, что каждый день может стать последним    Но видимо такова человеческая природа, что чем более реальна и осязаема возможность смерти, тем выше концентрация жизни. На войне, бывает, за день, а то и за час, ты можешь прожить столько, сколько в мирной жизни и за год не проживёшь. За считанные минуты узнаёшь, понимаешь о себе столько, что может и не узнал бы, не понял бы и за всю жизнь....    Так что может быть совсем не случайно и совсем не только из-за "пенсии" считают на войне день за три. Это ведь он для выслуги-один за три, а для жизни - бывает и за 33....    Возможно, ещё и поэтому после Афгана мы уже никогда не будем собою прежними. Более того, между нами и окружающими проляжет множество невидимых границ. Даже слова многие будем понимать по-разному.    Для одних "Афган"-прежде всего порода собак....    А "зелёнка"- это мазь от порезов и ссадин...    А "чесать"-это спину...    А "операция"- это про докторов....    А "магазин"-это супермаркет...    А "лифчик"-это бельё...    А "бурбухайка", "бача", "бакшиш" и "шурави" - тарабарщина....    И им часто бывает не понять тех, кто в Афгане в набитом магазинами "лифчике" чесал "зелёнку" во время армейской операции.    Как не всегда понятны они сами тем, кто "бача" говорит друг другу, "бурбухайка" - про машину, а "бакшиш" - про подарок...    Тем, для кого мало что значащие для окружающих названия Кандагар, Файзабад, Баграм, Герат, Гардез - как пароль, как общий код, как степень кровного родства...    В своё время мне довелось побывать на традиционной бурятской свадьбе. Собралось множество народу с обеих сторон- большинство явно совершенно не знакомых.    Поскольку главной моей задачей было внимательно наблюдать за происходящим, я сразу же заметил, что здороваясь друг с другом гости помимо обычных приветствий обменивались ещё несколькими короткими репликами. Причём, судя по выражению лиц уже не "дежурными" фразами, а какой-то содержательной информацией. Меня поразило, что довольно быстро в толпе ещё недавно совершенно чужих друг другу людей возникло удивительное единение.    Причину этого я узнал только на следующий день, расспросив старшего нашей группы об увиденном. Оказалось, что здороваясь люди выясняли друг у друга к какой фамилии (то есть к какому роду) они принадлежат и какую группу, ветвь внутри этого рода представляют. То есть, никогда, возможно, не видевшие друг друга раньше люди, фактически чужие, моментально устанавливали некую степень близости, родства друг с другом. Чем ближе друг к другу были род говоривших или их ветви в рамках одного рода, тем большая теплота возникала между ними.    Возможно, многие из них никогда больше и не увидят друг друга. Наверняка многие стоят на столь разных ступенях социальной лестницы, что пути их вряд ли снова пересекутся, но было нечто, что сразу же объединило их, соединило и обособило из среды присутствовавших на свадьбе русских. Даже если эти русские были чьими-то хорошими знакомыми и желанными гостями на этой свадьбе...    Спустя несколько лет я неожиданно вспомнил это сцену на очередном Дне ВДВ. Сама по себе служба в десантных войсках уже предопределила некую степень близости собравшихся, многие из которых вряд ли бы когда-то пересеклись в иных обстоятельствах. Но после обычных по такому случаю приветствий и поздравлений парни обменивались ещё несколькими своего рода "паролями". Фразами, мало что значащими для посторонних, но имевших решающее значение для своих. "Кабул, полтиник", "Лошкарёвка", "Гардез, 56-я"... Потом шло уже более детальное, хотя и такое же малопонятное непосвящённым, выяснение. "2 рота, 84-86", "семёрка, 82-84".    И ещё пять минут назад незнакомые друг другу люди испытывали друг другу практически родственные чувства....    Я бы лукавил, сказав, что эта степень родства автоматически делает приятным общение со всеми в этот день и желанным в остальные. Но вспомните многолюдные семейные торжества, если вам приходилось на них бывать. Будьте честны- со всеми ли этими людьми вы обменялись бы даже улыбками, не то что стали бы разговаривать, не окажись они вашими двоюродными и троюродными братьями, дядьями и бабками?    Естественно, среди ваших друзей и коллег найдётся немало людей намного больше подходящих вам по духу для общения. Но это мифическое, на первый взгляд, понятие "родство" неким метафизическим образом объединяет вас именно с этими персонажами. И никуда вы не денетесь - то есть вы можете отвернуться, но будете при этом знать, что отвернулись от СВОЕГО....    Афганистан помимо нашего желания объединяет нас. Помимо таких разных, но при этом нередко и пересекавшихся дорог, каждый проделал свой собственный, ни на чей не похожий, "личный" путь через Афган и назад. "Свой" Афган есть у каждого. Свой опыт, свои воспоминания, свои дороги. У кого-то горы, у кого-то пустыни...    У кого-то вид сверху, из кабины вертолёта на квадратики полей и кишлаков.    У кого-то - вперёд с места "водилы" БТРа на бетонку и воронки.    А у кого-то - из-под набухших век на окровавленные обрубки и пропитанные кровью бинты...    Война не заканчивается даже когда перестают свистеть пули и рваться мины... Нужно суметь вернуться с войны. К сожалению, я знаю таких, кто были лучшими там, но проиграли здесь. Проиграли "свою" войну ....    Многие остались там навсегда, а многие, как мне иногда кажется, так и не вернулись оттуда назад, хотя уже лет по 20 живут здесь...в мире.    Мне повезло. Повезло вернуться.    Первый раз повезло тогда, 26 лет назад. Хотя теперь я понимаю, что в августе 86-го сюда вернулось лишь моё тело, слава Богу целое и почти невредимое...    А вернулся с войны я только теперь, когда написал всё это. Когда задал-таки вопросы, которые не умел сформулировать тогда и на часть из них дал ответы, которые боялся произнести много лет.    Я рассказал о своей, отдельно взятой войне.    Про "свой" Афган - тот, где навсегда остался наивный мальчик с иллюзиями, обычный советский "мальчиш"....    Да, она была частью "большой", "внешней" войны, в которой участвовало множество людей. Но в каждом бою "своей" войны ты всегда один...    Никого не было во всей Вселенной, когда на третий месяц в Афгане, охреневший от настолько неожиданной здесь дедовщины, я чуть было не решил уйти от всего этого в никуда...    Я был один на всём свете, стоя на Нарае над безумно кричащим от боли в несуществующей уже ноге Гришиным.    И спустя год там же в жутком одиночестве встречал свой день рождения в день, ставший последним для 17 парней из первой роты, сидевшей на соседней горке.    Я был бесконечно одинок, когда на Панджшере лежал под градом "духовских" пуль на открытом пятачке и нужно было подняться и пробежать эти грёбаные 10 шагов...    И перед десантированием на Кандагаре, когда ротный предупредил, что в зоне высадки нас, скорее всего, "ждут", я тоже сидел на пыльной земле в аэропорту один-одинёшенек...    А рядом со мной, каждый один на один с собой, сидели Пахом, Никулин, Серёга, Белый, Толян, Лёня, Кахрамон и другие. Все вместе и каждый наедине со своей головой...    Мы были рядом, но "свою" войну каждый вёл в одиночку....    И кто знает, у кого сколько было этих больших и малых боёв за два года...    Я вернулся теперь с этой "своей" войны, описав её как смог и что смог...    Хотя, возможно, именно теперь, когда я написал-таки всё это, я окончательно убедился, что с войны совсем вернуться нельзя...    Что с войны не возвращаются.....    Закончив читать, вы пойдёте дальше....    Закончив писать, я снова и снова буду "улетать" туда, в "мой" Афган. Который всегда со мной, всегда живёт во мне, никогда не оставляет.    Может быть потому, что без него не было бы меня........    Наверное, поэтому уже дважды я снова побывал там после своей войны .. Впрочем. это уже совсем другая история....                                                                                                                                                                               ДРА-Демократическая Республика Афганистан Тогда эта страна так называлась       На армейском жаргоне- "лодыри", "бездельники, умело отлынивающие от трудностей"    "Шнур"- на варианте армейского слэнга 56ДШБ "солдат, прослуживший меньше года    : Груз 200 (обозначение) -- обозначение в советской и российской армии цинкового гроба с телом погибшего солдата, в широком смысле -- погибшего.       АКМ - автомат Калашникова калибра 7.62 мм с деревянным прикладом    АКС- автомат Калашникова калибра 5.45 мм со складным прикладом, десантный вариант          Противопехотные мины    Снайперская винтовка    Солдат афганской армии    "РД"- "рюкзак десантника". Предназначен для десантирования, но и в горы тоже с ним ходили    "Зелёнка"- на армейском жаргоне "лесистая или заросшая кустарником местность", часто вокруг и внутри населённых пунктов    Органы безопасности ДРА (аналог советского КГБ)    "чарс аст" (дари)- "чарс есть? Чарс-афганское название анаши    -(дари) "Советский"    (дари) "Подарок, понял?"    -магазин, ёмкостью 45 патронов калибра 5.45 (предназначен для пулемёта РПК)    Снайперская винтовка    Нагрудник для магазинов, гранат, ракетниц и т.д.          Граната для подствольного гранатомёта. ГП-25                                        1             По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email
(с) ArtOfWar, 1998-2017
Источник: http://artofwar.ru/s/shejnin_a/text_0410.shtml


Поздравление мамы на присяге сына

Поздравление мамы на присяге сына

Поздравление мамы на присяге сына

Поздравление мамы на присяге сына

Поздравление мамы на присяге сына

Поздравление мамы на присяге сына

Поздравление мамы на присяге сына

Поздравление мамы на присяге сына

Сейчас читают: